Персональный сайт

Квента Элдхэнна

astaxe — Mon, 21 Mar 2011 10:17:55 GMT

Элдхэнн -Анкалагон, дракон-Эллери-Ахэ

Характеристика
Практически постоянно в облике эльфа. Странник, лекарь, сильно развитое интуитивное восприятие, логика, и коммуникация (влияние на мысли других)
В облик дракона может перекидываться в крайнем случае, число возможностей ограничено 1-2 (лучше двумя)))

Характер
Внешне уравновешенный, логический. Внутри – импульсивный, способный на резкие поступки, но старающийся это подавлять. Чувство собственного достоинства, надменность, доброта, ответственность, сильный, но не «надрывный» комплекс вины. У него специфческое восприятие происходящего: он видит его в процессе, как динамику, развитие, и это помогает ему несколько опосредованно воспринимать события, которые по факту ему не нравятся. Нельзя сказать, что он относится ко многому спокойно – например, гибель эллери для него тяжелое потрясение, а убийство возлюбленной - личная драма, но наивысшую ценность для дракона имеет непрерывно разворачивающаяся спираль времени, развитие мира, и покуда это происходит, ему удается воспринимать все события через призму общемировых процессов. В характере и поведении сочетаются признаки дракона и эллери, причем со стороны это может выглядеть по разному: то дракон «просвечивает» через умение воспринимать ситуацию чуть отстраненно, одновременно пытаясь исследовать ее суть, которое просвечивает в интонациях, манерах; то – обычно в моменты сильного внутреннего напряжения – порывистость, открытость, - как более близкое эллери. В принципе – одиночка. При контактах со своими – раскрывается. Хороший переговорщик, стремится уладить мирным путем, в случае опасности для себя вступает в оборону крайне неохотно.
Внешность
Хрупкий, черные волосы... плюс – немного вальяжный.

Предистория:

"В ночь последней луны...

...они были закованы в сталь и черненое серебро, аспидными были крылья их.(о драконах воздуха)

...«Под моим крылом-
тот мир, которого не станет -
Истает дымкой осеннего рассвета» (от Элдхэнна)

Под солнцем его чешуя казалась почти черной. Странно, ночью она всегда была серебрянной в лучах луны..."

(С) Элхэ Ниеннах

...позже люди назовут его Анколагоном Черным.

«Была долина – Лаан Гэлломе и горы вокруг – и небо, которое открывалось мне». Маленький дракон нередко приходил к эллери, они звали его Элдхэнн, ему нравилось быть среди них, и еще – была девочка, которой он позволял гладить себя за ушами. И было небо – второй его дом, в котором он учился летать, совершенствуясь, постигая, понемногу взрослея.

Когда мир стал иным – он чувствовал это в потоках силы, стремящейся с запада, он рванулся навстречу ей – уже чувствуя гибельное, но не зная, что это, пытаясь понять – и может быть, остановить. Армия Валинора спускалась в Эндоре... Молодого дракона отшвырнуло в сторону – ему хватило ума не лезть в самую гущу. Выровняв полет он сделал круг, осматривая флаг, ища место, где ряды не настолько плотны. Он знал, что Тано Мелькор или его первый ученик не могли не почувствовать их приход, и решил сделать то, от чего было бы больше всего пользы. Затаившись в облачности, он выждал момент, и резко спикировав, вырвал одного из майар из рядов, одним движением сломал ему шею и бросил тело вниз. Сознание – феа, которое за миг до этого билось рядом с ним, погасло. Он задохнулся от накатившего ужаса - звери, которых он убивал для еды, умирали, но этого чудовищно болезненного – не было. Лишь миг он позволил ужасу от содеянного захватить себя. Взмах крыльев, поворот – и тело автоматически уходит от нацеленного удара. Спикировать резко вниз – и на максимальном ускорении выйдя из мертвой петли, ударив снизу, вырвать еще одного из сияющего воинства... Еще, и еще – существа в сияющих доспехах отмахивались от него – по возвращении всех ждало продолжение вечного бессмертия, но тварь Моргота заслуживала смерти. Крыло, до предела напряженное от пируетов, чуть дрогнуло – и клинок достал своей цели, подрубив сухожилье. Ему еще хватило сил подняться на вираж, но довести до конца атаку он не смог, просто направил полет в ряды, и схватив пастью, очередного воина, почувствовал прожигающую все тело вспышку. Замедляя здоровым крылом падение, он нырнул в восходящий поток – и еще видел, как воинство спустилось в долину. До последнего момента он был в сознании, пока, проламываясь через густые ветви, не упал посреди чащобы. Он не умер – просто тело вошло в состояние анабиоза, потихоньку, капля за каплей, восстанавливая себя. Удар сердца – в несколько часов, вздох – раз в несколько суток. Воздушный поток отнес его достаточно далеко, сломанные ветви прикрыли тело, в котором почти не чувствовалось жизни, - и стая Ороме не нашла его.

Десятилетие сменяли года... Век дракона долог, и силы почти бесконечны, но чтобы исцелить плоть, нужно было время, много времени... Истлели древесные ветви, обсдианово-черную чешую покрыли мшистые разводы, а по весне на одеяле из прелых листьев появлялись цветы – самые ранние, зеленью полянки и пестрыми капельками лепестков призывая вслед за собой первые прогалины. Под ним было тепло, и чуть чаще, внутренняя дрож проходила по изгибам холма. И случилось, что на поляну вышли эльфы – синдар, - их небольшой группы, отбившейся во время перехода в Благословенные земли, и после скитаний, осевшие в лесах неподолеку. В удивлении остановились они: под древней, в два обхвата сосной, мерно колебался, то поднимаясь, то опадая, живой полог, проросший мелкими цветами и остролистной, нежно – зеленой невысокой травой. Одна элде – тонкая и беззащитная, если б не блестящие веселые глаза, с пляшущими в глубине искорками – подбежала, и покрепче ухватившись за траву у подножья – то ли холма – то ли.. - поди его разбери – дернула. Слежавшийся пласт тяжело, но поддался – она потянула сильнее...З а годы он пророс, сплелся корнями с землей... Когда эльфы, дружно собравшись, рванули сильнее – жалко было портить такую красоту, но они чувствовали – за ней что то таится – связи, удерживающие дракона во сне, лопнули... Травяное оделяло поддалось, открывая синда обнаженную фигуру элда, свернувшегося на сырой земле...Феа удержалось, но роа, излечившееся от ударов майрских клинков, на яву телом дракона уже не было.

Просыпаясь, как от тяжелого сна, он медленно потянулся, сбрасывая остатки видений и оглядывая стоящих перед собой детей... Подумалось – как же хотелось проснуться и понять что сияние, небо, сталь и черная земля – все было только кошмаром, а эллери – вот они, а его, наверно, просто сморила усталость.
Мгновенно – осознанием. Не может. Дракона. Сморить усталость. И – читая по глазам: стоящие перед ним – эльфы. Не эллери. Взгляд скользнул ниже. Его тело... Не дракон. И это все – правда. Он зажмурил глаза. Потягивание прервалось не оконченным движением, он вздохнул, открыл их, уже иначе оглядывая поляну, встал, подумав, что не мешало бы прикрыться – хотя раньше нагота для него была естественной. Но – он не был юным драконом. Поэтому и вести себя подобало соответствующе. Тело, проведшее без движения – кстати, - сколько? поначалу слушалось с трудом. Это еще предстояло узнать, как и многое. А главное – остался ли кто нибудь жив. Но это – позже. «Они живы, пока есть память». Еще вздох. Все. Сейчас время для другого. Он сделал несколько осторожных шагов и жестом попросил у ближайшего эльфа плащ.

Небольшие племя? Род? Осколок народа нандор? - он еще не знал, какое название подобрать, жило обособленно, на границе леса, вокруг небольшого голубого озера, в котором отражались ветви деревьев и рубленные коньки деревянных домов. Его подобрали и помогли влиться в новый, не известный ему, мир. Поначалу принимали с осторожностью, да и сам он дичился, чувствуя, - обонянием улавливая различие в запахе кожи, волос – разделявшее – на я и они. Необычность появления сыграла на пользу – и на все вопросы о себе он говорил - «не знаю»; подозрений это не вызывало.

«Ветви раздвинулись, и между зелеными побегами показалось лицо».
Девушка с любопытством лисенка разглядывала незнакомца. Она – стала мостиком, который соединил прошлое и будущее, и он пошел по нему. Дочь главного в местной иерархии помогала ему стать свом. Неуклюжий на земле – он на первых порах и дома срубить не умел. Жил под одним кровом. Слушал травы. Слушал мыслящее. Анализировал и соединял. Разум не давал сбоев, а то, что для него было еще одним чувством – эльфам, самим одаренным глубоким восприятием, казалось чудом. Он был иным – но сумел стать своим. И звенящий, золотой дом смотрелся в гладь лесного пруда: звенел смехом колокольчик – голосок и бились о деревянные сходни лазурные струи. Она вошла – не женой, не подругой... просто – была рядом – а как же иначе – десятки лет. Постоянной улыбкой, ласковым прикосновением. Все время – такой, все время рядом. И непривычное тело, которое дракон считал оболочкой, становилось им – эльфом.

Стук копыт потревожил рассвет – зовом дороги, огнем волос, искрами взгляда. Два всадника - эльфа ворвались в жизнь и закружило эльде непокоем, раздувались предощущением пути тонкие ноздри, нервным страстным изгибом взлетали в танце руки. Трепетом свечи – стремление к стене огня. Мерно ударяли ладонь о ладонь красивые руки, смеялись стальные глаза. Эльфы смотрели как танцует она – и звать не надо было, чтоб пошла за ними... Душной гарью поднималось в груди, не давая дышать, разрывая тело... Нет... Но застит глаза и рвется, разрывая боль и оковы плоти – в забытой по приказу драконьей оболочке вскрывшаяся криком суть. Пламя рвется, и мгновенно чернеет золотое дерево. По кругу, огненным росчерком. Эльфы успели уклониться, она – нет. Он смотрел в ее лицо и замершие искорки в глазах, и суть, вышедшая наружу, опадала,внутрь эльфийского обличья, как жар прячется под слоем серого пепла. Сколько бы веков не прошло –лицо такое же юное, и искорки в глазах. Он так и не смог, по обычаю детей, закрыть их. Просто опустил ее в прохладные ладони озера... Так – не жарко.

Уйти нужно было давно... Он как то понадеялся – вдруг станет эльфом? Потому что драконом он быть перестал. «Долина и маки. Я бродил здесь несколько дней. Потом пошел к Хэлгору - бродил по развалинам. Вернулся. Они – ушли. А я здесь. Чтобы помнить». Еще раз перекинулся в дракона, уже подчиняя тело сознанию, и последний раз ощутил небо – больше принимать этот облик он не имел право. Из тонкой гранитной скалы, завершающей отрог горной гряды, выплавил башню. Черные подтеки, переходи и галереи. Резкие пики и округло – незавершенные очертания. Потом – найти селенье, купить коней, телегу, шкаф, бумагу, чернила, кожи для переплета, краски и кисти.
Сначала – перенести на бумагу все, что хранила цепкая драконья память – чтобы осталось, чтобы – в памяти других оставались – жили. Работа продвигалась, и постепенно он стал выходить за пределы башни, интересуясь миром вокруг – драконье любопытство проснулось. А мир менялся – туда, где были пустынные земли, приходили племена. Расспрашивал, узнавал новое, сам что то подсказывал. Люди по первой чурались его, каким то чутьем ощущая его инаковость, – чего можно ожидать доброго от того, кто живет один в черной башне – по всему видать, колдун, не иначе.
Но – случилось поветрие. Какая мать знает больший ужас, чем видеть, как умирает ее дитя? Пошли в страшную башню – помог. Элдхэнн стал чаще бывать в людских селениях, помогая где советом, где делом – и всматриваясь в души пришедших вторыми... когда ощутил как вдохнула Арта: Мелькор вернулся.

Элдхэнн отправился в путь.

Дальнейшее:

Он пришел в Твердыню, в то время, когда там появились первые ученики. В облике эллери – и Гортхауэр, к которому провели его, принял его за эльфа Тьмы, но замешательство длилось всего лишь миг – в следующий он узнал того, кто некогда был драконом. Разочарование смешалось с радостью обретения: он был – оттуда, и это единило их. В последующие годы Элдхэнн помогал обустраивать Твердыню, перевез свои рукописи и собрания летописей из башни, нередко бывал в мастерских, вглядываясь в суть камней, когда возникала необходимость – лечил. Ко всем относился тепло, приглядывался к людям, стараясь лучше понять не только их самих, но и взаимосвязь роа и фэа, - этот вопрос занимал его особенно. Но изо всех обитателей с совершенно особым чувством относился к Мелькору и Гортхауэру, попытался сблизится с Гэлторном, но в этом случае его способностей не хватало, чтобы растопить оковы вины, удерживающие Гэлторна в его одинокой отстраненности. Из остальных обитателей ближе всего, он, пожалуй, сошелся с Тхуренгветиль.

После гибели Феанора, на переговоры Майдросом он поехал в составе отряда. Оружие не взял, - действует моральный запрет после убийства возлюбленной, его роль- «принюхаться», возможно – вступить в некоторый резонанс с фоном. Майдрос его видел, а он – его, проникшись не самым лучшим отношением. Дополнительная внутренняя настороженность – эльфы, пришедшие в их с возлюбленной дом, были рыжими.

До Нирнаэт Арноэдиад продолжает свои занятия в Твердыне, время от времени странствуя по Белерианду в качестве целителя – наводит контакты, узнает новое. После битвы – помогает раненным, которых привозят в Твердыню, когда спадает основной поток – отправляется к тем, кто еще в пути – для скорости рискнув перекинуться в дракона. В лечении ему помогает Халатирно. Его видели в обличье дракона, и те, кто не знал его имени, прозвали Анкалагоном Черным.

Целительство. Элдхэнн воспринимает фэа в виде самоцветных камней. Естественно, это образ – но для него он вещественен настолько, что с ним можно работать. Когда существо в хорошем состоянии – здоровы тело и дух. Состояние тела видно обычным зрением, дух он «слышит» грудой самоцветов, лучащихся внутренним светом – янтарным, алым, зеленым – который пронизывает тело, находясь в гармонии со всеми системами. Если тело ранено или больно – определенные камни, в зависимости от того, что не в прядке – начинают светить интенсивнее, помогая телу приходить в здоровое состояние. Когда не справляются – тускнеют, гаснут, становясь мутными, темно – серыми. Соответственно, подавляется дух. Элдхэнн своей силой залечивает тело – оказывая необходимую, но минимальную помощь (например, может остановить кровь, «закрыть рану»), а затем – входя в контакт с излечиваемым, пробуждает в душе те струны, которые помогают камням засиять снова, вместе с силой самого Элдхэнна завершая лечение. (Если пациент закрылся аванире (например, при попытке помочь «упертому светлому»), он может лишь частично компенсировать физический урон, дальнейшее выздоровление будет обычным, долгим.
Полное лечение отыгрывается действом с камнями, которые он носит в сумке, и диалогом. Если за короткое время использовано много камней – а с ними и сил, чувствует себя все хуже с каждым новым. Восстанавливает силы, при возможности, сном и мясом. В не боевом состоянии в облике дракона взаимодействие с фэа так же возможно.

Роа и фэа
В облике эллери Элдхэнн ощущает себя цельной личностью, в которой, однако, сплелись отголоски и драконьего, и эльфийского начал. Второе слилось с фэа непроизвольно, в момент катарсиса – ранения в бою с майа, когда тело должно было погибнуть, но дух оказался силен, и удержался в Арте, не дав исчезнуть и физической оболочке, а память дракона о народе, который любил, была настолько яркой, что стала материальной, выразившись в облике. Произошло изменение, вызванное обстоятельствами: но значит, способность к нему была изначально. Постепенно дух начинает контролировать оба облика – но только в том смысле, что они возможны. Полного контроля нет, в первую перекидку дракон не осознает, что делает. Гортхауэр пытается помочь ему разобраться – и из хорошего отношения, и потому что этот вопрос важен в принципе, а дракон – первое существо, строго говоря, не являющееся майа, но обретшее такие способности. Это еще один шаг в сторону того, чтобы максимально расширить возможности фэа, которое может влиять на физические возможности в самом широком смысле, вплоть до произвольного выбора облика, например, людьми. Проблема – добиться сохранения сознания, полноты личности. На этой почве ведутся изыскания, в практических вопросах часто работают с «мышью». Постепенно Элдхэнну удается достичь все больших успехов – сознание в драконьем облике сохраняется, не обязательно оборачиваться в изоляции от окружающих – как при строительстве башни, но это состояние не прочно – сильное потрясение может «перемкнуть» его, а он боится повторения печального опыта.

Чутье
Элдхэнн сохранил привычку принюхиваться – только слышит он не запахи, а отголоски, «фон» движения фэа, эмоции, общую напряженность существа, группы, «след» эмоций на местности.

Стихии

Cтатика и динамика воздуха и тверди, ветер – и покой воздушных масс, незыблемость скал и скрытая в недрах тектоника.

Боевые способности, особенности оборотничества

В облике эллери – практически никаких. Гортхауэр еще в самом начале дал несколько уроков – но всем стразу стало ясно, что мастером меча и тем более танцующим-с-клинками Элдхэнну не стать. Во время странствий носит с собой кинжал, но к убийству испытывает глубокое внутреннее отторжение, скорее может заговорить, или, всматриваясь в глубину глаз – зачаровать, снизив напряженность момента. Разумеется, на это нужно время. Превращение в дракона отыгрывается маской. Дракон может целить, устраивать психические атаки, пробираться в тыл, кооперироваться с другими для вылазок и тактических хитростей. В облике дракона – если видит то, что срывает узы контроля сознания, пламенем выжигает все на пять метров в радиусе, не разбирая своих и чужих. «Темные» об этом прекрасно осведомлены, до трансформации сохраняет ясность мышления – может успеть крикнуть своим или метнуться в сторону. Переход в боевую фазу отыгрывается полным разворотом с поднятыми руками – и плащ разлетается по бокам чешуйчатыми крыльями. Число боевых состояний ограничено 1 или 2.

10. Чего вы хотите от игры и других игроков?
Проверки умозаключений в полевых условиях – а шире – погружения в мир. От игроков, соответственно – хорошего отыгрыша персонажей и тактичных взаимоотношений.

Воины Севера- для НИ

astaxe — Tue, 15 Mar 2011 15:37:37 GMT

Их называли исчадьями бездны...
Воины Севера - того севера, что вошел в эльфийские хроники под названием Ангамандо.
Воины меча и знания, слова и свершения - менестрели и звездочеты, книжники и сказители, целители и маги, говорящие- с-травами и помнящие-и-видящие, черноплащные всадники и танцующие-с клинками...
Разными они были, и разными дорогами пришли - кто-то пришел за знанием и наукой, кого-то последовал за отцом и братьями, кто-то следовал порыву своей души, зовущей - к Трехрогой горе, на Север, иных вела месть, а иных любовь, или щемящий зов яростного, бунтарского сердца.

Но с каждым из тех, кто остался, говорил Мелькор.
И каждый из них открывал свою душу и свое сердце, и знал, что многое есть в нем, но превыше всего - чувство доброты, справедливости, братства - тайро ири. И так было со всеми, кто решал остаться.
Но не все из них возвращались в то место, которое они назвали домом: Долгий мир брал свою виру кровью.
"Черные воины черной Твердыни - встаньте..."

...Когда из расколов жерла Тангородрима потоки лавы хлынули на Ард-Гален, выжигая стелящиеся под ветром зеленые волны до запекшейся корки, обсидиановые стены срезонировали густой, темной, тягучей, выворачивающей на изнанку музыкой, которая заполнила высокие своды, и ее было не возможно не слышать даже тем, кто не видел что происходить в долине, даже тем, кто не мог ощутить то, что силой своего дара чувствовали способные ловить отзвук бьющегося в конвульсиях живого мира... - и что до того, что разумом понимали, да, скорость лавового потока ниже скорости передвижения отрядов, да, кто захочет уйти- успеют, беспощадные к себе - наиболее беспощадны к врагам... граница будет отброшена в горы, а наших друзей... их хотя бы не будут убивать на пороге.

"Он контролирует поток, ведь контролирует"? И тише звучала музыка камня, осел пепел, и свежим ветром повеяло с опаленной земли.

Линия войны ушла дальше, но теперь осадную войну сменила война партизанская. Элдар стремились укрепиться на скальных уступах, нельзя было дать им укрепиться и отстроить новые форпосты. Теперь на острие войны оказались вольные горцы Дортониона - элдар были нужны их верность и их мечи; и война развернулась на невидимом фронте.

"Пишу, пока спокойная минута выдалась... Хотя - сейчас так, через минуту эдак. Зимы здесь тяжелые, перевалы замело, кажется не пройти. Встали на постой. Местные жители не то, чтобы голодают, но живут не богато. Помогаем как можем, лечим. Только поди разбери, где кто. Горцы тропы знают, бьют четко, слажено."

Остаться в стороне, когда гибнут братья - предать все, себя предать. Участвовать в войне - мечем или словом, магией или песней - и как провести черту, по которой надо пройти, чтобы остаться собой.

Линия войны проходит через сердце…

…Сердце Морнэйра, Воина Знания. Черного мага.

Он пришел в Аст Ахэ без малого 70 лет назад. Морнэйр - так назвали уже здесь. Мелькор назвал. Только его именем это не было. В племени – ребенком называли Гхардл, Последыш, с непередаваемым оттенком – Ребенок, убивший свою мать. Позже, когда он стал Великим Жрецом, он называл себя именем, которым называли его духи, с которыми он говорил. Он не умел забывать – но не хотел его вспоминать. Сонмище бесплотных демонов, теней, алчущих живой крови, содрогающихся в подобии жизни от потока ощущений агонизирующих жертв, разрываемых на части раскаленным железом и похотливой плотью… Только так он слышал голоса духов, - к которым он стремился, когда пресытился веком поклонения раболепно простершегося у его ног племени.

…К Трехрогой он вышел ведомый одним чутьем, да фразой, которую бросил ему заехавший переночевать к стойбищенскому костру молчаливый воин в черном. «Тебе, парень, надо туда», - он протянул руку - «На Север».

Он уже сам знал, что времени почти не осталось. Его усилия говорить с духами разрывали его между мирами, а оргии и человеческие жертвоприношения, дававшие силу, все дальше уводили его по дороге безумия. Его мать, мудрая женщина, потомственная шаманка и ведунья, силой своего дара призвала лесного духа, менявшего свой облик, и сочеталась с ним браком на ложе из трав под полной луной. Ее сын должен был унаследовать кровь своего отца, дар матери и знания нескольких поколений одаренных чародеев и чаровниц этого племени. Но родов мать не пережила.

Он был одарен выше пределов человеческих, но не знал, как овладеть своей силой. Хотел говорить – не мог не говорить – но самым простым из известных в мире способов призвал только голодных тварей; и в течение сотни лет медленно сходил с ума.

«Попей», - рука в черной перчатке подняла голову, другая наклонила бокал к губам. Он удивленно посмотрел, - забыл, что значит пить. Впрочем, и есть тоже. Уже потом, задним числом отметил, что увидел говорящего тогда двойным зрением – тем, которым видел мир живых, и тем которым воспринимал мир духов. Но это потом.

«Всего лишь вода с вином. Большего тебе сразу нельзя. А после - придется. Привычного источника силы у тебя не будет, если захочешь остаться, - уголок рта еле заметно пополз вверх. – Придется поддерживать тело обычным способом»…

Когда черный обсидиан огромного чертога запел, вознося в пространство многозвучие глубоких аккордов, и скальная твердь взметнулась пиками арочных сводов, он понял – что наконец-то овладел тем, что ему было дано даром и родом. Он смеялся – звонко, заливисто вторя пробужденной им музыке гор. Радужные блики мелькали по стенам,…он был счастлив, как может быть счастлив творец, впервые ставший творцом… Сил встать уже не было. Позвать на помощь – тоже. Когда почуявшие беду друзья ворвались в зал, - на миг остолбенели от увиденного. Он полулежал, залитый собственной кровью, и глаза его лучились радостью. Красная жидкость хлестала из вспоротых от запястья до предплечья вен. Его принесли к Мелькору. Успели.

«Знаешь, я понял - как это – творить! Как – говорить не только с теми безумными духами, которых я знал ранее, но и со всем сущим – деревьями, скалами, существами их населяющими. И я понял – ты дал мне это знание, и во имя этого я более никогда не принесу на жертвенный алтарь ни одно живое существо – сила во мне, в моей крови. Только в следующий раз я постараюсь быть не столь безрассудным», - взахлеб говорил он, когда они оба отошли от забытья. «Тэоли-Ахэ-о-алхэ – «Частица Тьмы в крови»… - произнес второй голос имя его сути.

..Сердце Эрг Ноора, воина Силы. В прошлом – командира разведотряда Приграничья.

…В двадцать с небольшим стать командиром одного из отрядов, охраняющих покой и жизнь жителей Приграничья – великая честь и доверие Айанто... «Времена тогда были – не то, что сейчас, не в пример спокойнее. Но в Приграничье бестревожно никогда и не было – да что с того, народ там смелый живет, отчаянный, кувалдой да с помощью неведомых духов и зверя лесного приголубит, и люд разбойный приласкает. Да вот орочьи отряды горные тропы прознали и ходить повадились.. И раньше – нет-нет да пробирались, но все небольшими группами, и большие деревни стороной обходили. А в этот год – повадились. Нас и еще несколько отрядов отправили на границу в подкрепление.

О прорыве орочьей ватаги сообщили дозорные. Нас – человек тридцать, верхами, на хороших конях и с хорошим оружием – отрядили прикрывать деревню, лежащую у них на пути. До села оставалось всего чуть, когда на перерез нам выскочил примерно такой же по численности отряд эльфов. Сшибка была не долгой: у нас был приказ, и, отбив первую атаку «в лоб», мы, забрав своих раненных, прорвались по направлению деревни. Уже влетая в нее, поняли – опоздали, самую малость: по обе стороны полыхнули дома, и вниз по улице посыпалась орочья банда, видимо, решившая не вступать в схватку и удрать с награбленным. Часть мы перебили, часть успела уйти в лес. Преследовать их мы не стали – искали живых. Врывались в пылающие дома, заглядывали в амбары… Всюду – тела, тела… Искромсанные мужчины, обесчещенные женщины. Вспугнутые нашим появлением, кровавую забаву с ними орки устроить не успели – убили быстро. Впрочем, несколько человек еще были живы… Я спешился возле одной из раненных – она лежала почти на пороге своего дома, он не успел толком загореться, крыша чадила, но толстые – на века - бревна стен не занялись. Склонился. Вдруг – спиной почувствовал: опасность. Развернулся, еще не видя, наотмашь, ударил мечом… Видимо, они спрятались под домом, когда напали орки. Дети совсем, мальчишки, лет 10-13. Испугались. А сейчас – не выдержали. Затуманенные ужасом, не различая уже – орк перед ними, или человек. Собрались бить, тем что под руку подвернулось – вилами, острогой. Я убил их одним ударом. Всех троих. Друзья держали меня, когда я попытался броситься на меч.

Уже потом, когда перестал вырываться, объяснили – куда я, туда и они. Ведь – вместе здесь были, и окажись они рядом – случившееся бы не произошло. С того дня я жил ради них. О том, что произошло, никто не узнал – до поры. Я попросил снять наш отряд с патрулирования и направить на выполнение особо сложных заданий. Я помнил, благодаря кому мы опоздали. И бил наверняка. 10 лет мы выполняли задания, где надо было действовать четко, быстро. Это не были чисто военные операции. Я делал все, чтобы снизить потери в наших рядах – провокации, точечные атаки, как говорят сейчас – диверсии. Какой ценой достигался результат, в Аст Ахэ не знали. А мои ребята, спаянные одним молчанием, не говорили», - Эрг Ноор не любил рассказывать свою историю, но делал это, если чувствовал, что очередной ученик, подогретый юношеским порывом, стремиться победить любой ценой.

…Девочка, я никогда не писал стихов.
Может – в юности, может – во снах.
Мягкой поступью еле слышных шагов
вставал рассвет Твердыни в твоих глазах.

...Я не умею писать стихов.
Всегда учился – не выпустить меч.
Не принесу, и не примешь моих даров,
останусь – неслышно тебя беречь…

Переломный момент произошел тогда, когда вызвав на поединок эльфа, ранившего маленькую целительницу, он понял, что руководило этим поступком. И понял, что можно убивать эльфов, а можно – защищать людей. С тех пор прошло уже два десятка лет. Он до старости командовал отрядом, и воины доверяли его опыту, твердой руке, и умению любить, а не ненавидеть, приобретенному по праву своей жизни. Последняя стычка оказалась для старого воина не слишком удачной – падение с коня, перелом. Понадеялся на свою вечную живучесть, да и девочку – она все еще оставалась для него девочкой – не хотел попусту беспокоить. Срослось, да не так, а ломать он уже не позволил, так и ходил, прихрамывая. Но из Аст Ахэ не уехал – куда тут уедешь, если новые мальчишки. Молодые, горячие… а в двадцать лет командиром отряда – честь для любого…

..Сердце Эйри, целительницы Твердыни.

Она приехала сюда девочкой-сиротой, подобранной на оставленном неизвестно кем пепелище. То есть ,может быть, и известно кем - но тогда она была маленькой, а потом - не стало желания искать воинов, что, возможно, помнили, откуда она. Да и вряд ли кто-то помнил. Детей таких находили много. Случалось, конечно - привязывались, растили. С ней - не случилось. Вроде бы и все любили, никто не обижал - детские обиды меж подружками - не в счет. Но не было никого - совсем родного, единственного. Ни матери, ни отца. Только братья.
Она так и оставалась девочкой - довольно долго. Когда училась лечить, и давалось совсем не сразу - не было у нее великих способностей, только желание знать и помочь. Когда просилась - и ведь хватило смелости, пошла к самому Айан-таэро! - назначить ее по окончании обучения лекарем в какой-нибудь из отрядов. Когда, смирившись с отказом, обустраивалась в лазарете и дрожащими от волнения руками разматывала повязки первых "своих" раненых…
И был он - 600-летний элда с кошачьи мерцающими темными глазами и кошачьим же, золотисто-бархатным именем - Эркассэ, заботливым взглядом, темным же водопадом волос - и семьей дома; была осень, звенящая перетянутой струной тоска, безумная, беспочвенная надежда - и одиночество..
Было многое - события, одно за другим, складывались по ниточке в опыт. С ней стали считаться, звать целительницей Эйри, младшие - Эйрис… хотя какая целительница, силы у нее не было никакой. Себя она считала лекарем - а что людям от ее рук легче - так это понятно, иногда, чтобы вылечить, и теплого слова достанет.

Эрг Ноора она знала давно. Знакомство, правда, произошло при весьма интересных обстоятельствах - один из излечиваемых нолдор всадил ей в спину ее же кинжал. Это было давно, и с тех пор она давно научилась и кинжалы чужим рукам не подставлять, и лишних разговоров избегать с успехом. Поняла - давно, но сердце было одно, и кто в нем жил - было известно обоим. По правде, лишних разговоров избегать и не приходилось - он их не заводил, пытались другие - но это как раз было не страшно.
Она все-таки попросила его научить ее получше владеть оружием и конем. Немного учили всех, но она сумела убедить, что ей пригодится. Потом в самом деле пригодилось- после Внезапного Пламени целители были наперечет, одни возвращались в крепость и падали -спать, другие ехали их сменить. Наверно, она перестала быть девочкой там - когда они шли через обугленные дворы, где не было даже ворон, когда ножом обрезала по живому горелые кожу и мясо, теряла раненых одного за другим. Случалось и подраться, хотя кривые удары друг по другу с каким-то человеком, вздумавшим перерезать раненых, были далеки от эпического понятия поединка, а участие в коллективном лучном залпе из-за кустов - не великая боевая заслуга.
Она стала жесткой - так кожа, побывав в огне, съеживается и становиться жесткой. Она научилась перевязывать почти смертельные раны - и улыбаться, а хоронить и не плакать учиться не пришлось - просто в какой-то момент кончились слезы.
Раны друга она себе простить так и не смогла. Что с того, что от ее лечения и от нее самой он бегал, как не побежал бы и от сотни нолдор - как-то нужно было удержать, разобраться - не стала. Поверила в опыт старшего, послушалась -и теперь от души обзывала бывшего наставника то старым дурнем, то пнем, когда про себя, а когда и в слух. Раньше он поставлял ей раненых, теперь - мальчишек с вывихнутыми на тренировках запястьями, а потом с ней рядом стоял на стенах, дожидаясь возвращения уходивших в Пограничье отрядов тех же мальчишек… Так и жили.

…Сердце Кхана, Воина Знания; Иртха.

«Хаар Ману говорила: пять и пять нах-харума будешь у Харт ана Мелхара. Великий харга станешь, мудрый харга. Потом вернешься – молодых учить станешь», - высокий лоб крупного, по людским меркам, мужчины – иртха от усилий покрылся бисеринками пота. Он с усердием, то и дело прикусывая кончик пера чуть выступающими мощными клыками, выводил на клочке бумаги звуки родного языка рунами ах энн Твердыни. Получалось правда не шибко грамотно; учили- то – языку и письму людей Аст Ахэ, да и наука давалась бессмертному иртха не просто. Но уж пришел учиться – так учись всему, чему можешь, а то вернешься, в глаза хар-ману посмотришь, а она скажет: «не великий харга вернулся, а арра», если хуже - «й'агp». Вот и выводил старательно воин-иртха руны на клочке бумаги, записывая – а что еще писать? – то, что на ум пришло, не зная того, попутно, впервые он перенес разговорный язык иртха в письменную форму. Шел восьмой год его обучения среди людей Аст Ахэ.

…Сердце Фьеллы, менестреля Твердыни; Воина знания.

Она знала – как это: творить мир магией звука. Для нее это не было красивой метафорой, поэтическим сравнением. Поэзия, мелодия, ритм, и сила вдохновенного сердца становились преображением – меняли реальность. Интуитивно она знала это еще совсем малышкой: цветы на окне радостно поднимали головки, услышав обращенный к ним заливистый голосок, и теплело на душе у людей, заслышавших ее песенку. Потом, услышав как в его руках пела Лаиэллинн представила, как музыка может творить. Представила настолько живо, что казалось – еще чуть-чуть, и сможет сама… Она побледнела, когда через не до конца прикрытую дверь, увидела тонкие кисти, по которым на пол каплями сочилась кровь: «Руки творца…», - еле слышный шепот.

Свободное от музыкальных занятий время она любила проводить в библиотеке. Вместе с подругой – летописцем: видящей и помнящей – они восстанавливали ах энн Предначальной эпохи. То есть не совсем восстанавливали: старались понять, каким он мог бы стать сейчас в употреблении людей, если бы они мыслили более близким к эллери образом; если бы Мир не знал Войны. Летописец, в минуты озарения ощущала какими они были – образы слов и понятий, ясных эллери по естеству своей природы и не произносимых в слух, но несомненно важных для человеческого языка; Фьелла благодаря тонкому музыкальному слуху помогала подруге выбрать варианты, наиболее созвучные звучанию современного ах энн.

Пока однажды не осознала: война здесь, совсем близко. Просто однажды утром на пути в трапезную не столкнулась с парнем, который еще давеча в шутку сделал вид, что собирается дернуть ее за длинную косу; шуток таких она не понимала и сердилась на него сильно. Парня, который попытался даже улыбнуться, завидев ее, вели в сторону лазарета. Одна рука, рассеченная глубоким ударом меча, висела плетью.

Она знала – менестрель не может взять в руки меч; не может пролить кровь, сохранив песню в своей душе; но только радовать своей музыкой – этого ей стало мало. Она и не брала меча – ни меча, ни кинжала, ни любого оружия, которым могла постоять за себя, ни в первый раз, отправившись на задание с отрядом, ни в последующие: Фьелла, менестрель-чародей.

…Сердце Видящей и Помнящей; Летописца.

«Понять – чтобы стать; помнить – чтобы быть»… Она ощущала – как это. Что это. Зачем. Четко и явно осознав в тот момент, когда ее лучшая подруга, напарница всех изысканий, потянула в свою музыку силу. Ее родители – такое случалось, хоть и не часто, жили в Твердыне, встретили здесь друг друга и полюбили. Оба – Воины Знания; поэтому было не удивительно, что дар передался дочери. Сейчас, на старости они жили в своем доме в поселении под сенью Тангородрима, в северо – восточных предгорьях, на берегу не замерзающей зимой гейзерной чаши, осененной соснами и особенно крупными в горах звездами.. С четырех лет она начала «видеть», всматриваясь в очертания рун тай-ан. Не сразу родители поняли, что детская трактовка образов, стоящих за символами, отличается от привычной им. Когда – чуть-чуть, а когда – настолько, насколько может отличаться сознание человека, который выражение своего дара именует словом «воин» от существа, не представлявшего, что значит - война. С возрастом она научилась видеть и то, что напрямую не соприкасалось с письменностью – «картинка» расширилась от листа бумаги, чернильницы и пера в руке эллери до долины Лаан Гэлломе… А пытливый ум приносил интересные результаты - составлять слова, описывающие то новое, что возникло в Первую эпоху с точки зрения Эльфов Тьмы Предначальной эпохи…

Могло показаться – зачем это сейчас? Игры с памятью? Никому не нужные головоломки на ах энн? Упражнения для мозга библиотечного летописца книжника, предпочитающей старые манускрипты прогулкам при луне, больше присталым девушке ее возраста?

Когда ее подруга Фьелла вошла в состав боевого отряда, она поняла – ее место здесь, в пыли библиотеки. И не игрой сознания был – казалось бы не нужный сейчас дар видеть мир таким, каким видели его не знавшие войны. «Если забыть, что мы несем в мир, незачем помнить, зачем это защищать».

…Сердце Алхорана, воина Меча

Нелюбимый сын одного из лучших воинов племени Волка, непохожий на родителей - был пепельноволосый, мать – светленькая, а сын родился вчерноту каштановый и с темными глазами – подменыш, а то и не по закону рожденный. Имя мальчику дали Аконит – недоброе имя, словно не ждали от него ничего хорошего. В 14 лет ушел в Твердыню, напутствуемый словами: в воинских рядах тебе будет лучше, так что домой можешь не возвращаться.

Он и не вернулся. Стал воином разветотряда, потянувшись всей душой к немногословному ехидному командиру – так хотелось, чтобы его как человека кто-то полюбил и зауважал.

Из дома вестей не было долго.. пока однажды в Аст Ахэ не объявился дерзкий рыжий паренек. Анхоран как раз вернулся из очередной вылазки, едва успел расседлать коня, как его позвали: тебя, мол тут ищет кое-кто… Случайно встретился бы – и не признал: последний раз он видел брата трехлетним малышом. Уговорил Эрга взять Алайо учеником, а в перспективе – в отряд: все же спокойнее, если брат под приглядом.

… Сердце Алайо, ученика Твердыни

Ученик Твердыни, пришедший сравнительно поздно – обычно на учение приходили лет в 10-12. Дома его и не собирались отправлять учиться, но у Алайо были свои мысли на сей счет. Мальчик ухитрился найти нужные слова и для вредного командира братнего отряда, и для носящего имя Мелькор.

Еще совсем ребенком он больше всего был привязан к старшему брату, а став воином, тот и вовсе приобрел в глазах мальчика ореол героя. С малых лет чувствовал себя в лесу как рыба в воде: мало кто даже из старших мог так же хорошо распутывать следы и охотиться с луком и стрелами на мелких зверьков. «Белке в глаз попадет» - это не было преувеличением. Он рассчитывал, что эти умения пригодятся ему и в дальнейшем.

…Сердце Селара, ученика Твердыни
Селар и не думал быть воином Аст Ахэ, но все сложилось именно так…и он пока еще ни разу не пожалел об этом.
Однажды, еще будучи обычным подростком приграничья, он поспорил с ребятами, что сможет ночью пробраться в южную смотровую башню Твердыни, в смену, когда дежурил старый вояка Гузлюм, и украсть у него ключи от южных ворот. Он был ловок и быстр, гибок и мог сливаться с ночными тенями. и был уверен, что у него все получится. Он благополучно, цепляясь за старый плющ, порядком ободрав мягкие и открытые места, залез в окно, подобрался к мирно храпящему Гузлюму, и только протянул руку к его ремню, как кто-то быстро схватил его сзади на плечо. Селар подпрыгнул, и сердце ушло в пятки, «Ну сейчас влетит по полной! Еще проведу ночь в казематах!». Это друзья наказали его за спесивость и не предупредили, что к старику Гузлюму сегодня приезжает его сын Кортх, который вернулся с разведки…Вот не повезло так не повезло!
- А ты, я смотрю, прыткий парень. И что же мы с тобой будем делать? А?. – сказал Кортх
- Эээ… Я просто…эээ…решил проверить бдительность охраны. – Осмелился сказать Селар
- …
- … - У Селара сердце ушло еще глубже в пятки
- Ухахаха! Хаха… На сколько это, интересно, посадить тебя в казематы..? Или может посадить к голодным и злым волколакам, которые недовольные вернулись с похода? Или может быть сказать твоему отцу, о том, какой ты никудышный сын?
- Простите меня. Я знаю, что слов мало за мою наглость. Но может быть я смогу пригодиться.
- Отрабатывать точно будешь, парень. Не переживай, нам твое умение может пригодиться…
Вначале Селар отдраил казематы, и помог ремонтировать учебную арену, ему, как ни странно помогал в этом сам Кортх. С ним было интересно, он рассказывал о походной жизни, жизни полной приключений, на все накладывалась философия Аст Ахэ, и Селар не остался равнодушен.
Он стал приходить чаще к Кортху и помогать ему во всем, и не понимал, почему его не отправляют обратно, но был рад тому, что не отправляют.
Прошло время, и Кортх поручился за него в Его испытании. И началась учеба. Но Селар все равно оставался в душе озорником и придумывал всякие шалости. Его серо-синие глаза часто смеялись, но был он подвержен и меланхолии, тут и помогали какие-нибудь выкрутасы. В последнее время Селар увлекся химией и всякими взрывающимися штуками, любил экспериментировать, и часто воровал всякие рецепты из Библиотеки.
Он был хитер и ловок от природы. Неплохо стрелял из лука и арбалета. Был быстр с мечом. И не знал еще пока, куда дальше закинет его Судьба.

…Сердце Линнар-иро-Линнха, воина Меча.

С первого взгляда можно было понять, что он принадлежал к Роду Рысей: чуть удлиненные и приподнятые к вискам глаза; темно-русые с более светлыми прядями – как пятна на рысиной шкуре – волосы, всегда собранные кожаным ремешком; плавные кошачьи движения.

Семья была большая и дружная, в самые тяжелые моменты жизни они стояли друг за друга. И когда Линнар уже избрал путь и остался в Твердыне Севера, он продолжал душой стремиться к родным. Раз в год, а то и чаще, он ездил в родную деревню. Старался привезти подарки – чаще всего это были переписанные от руки небольшие книги, которые он выпрашивал у друзей-книжников. «Ты там у себя уже целую библиотеку собрал», - ворчали друзья.

В его роду передавалась редкая способность – в некоторые моменты, на сосредоточении всех физических и душевных сил, становиться подобным зверю – Айа-Линнх, как говорили они; а в племени иртха таких именовали алхвар. Он знал об этом, но только закончив обучение в Аст Ахэ и приняв меч, понял каким-то неоспоримым внутренним знанием – как, когда и для чего ему пригодится этот дар.

В годы обучения было еще одно прозрение.

Он был одним из лучших учеников, единственная беда – на все не хватало времени. Ему слишком многое было интересно, и он никак не мог выбрать – что же важнее. Целительство, правда, ему сразу не пошло, он ограничился умением перевязывать раны да знанием двух десятков трав. А вот письменность, искусство – книги, стихи, рисунки, описания далеких земель, да древние, порой граничащие с волшебством знания привлекли его куда больше. Он разрывался между Путями хранителя знаний, странника и воина.

Из случайного разговора с хранителем книжной мудрости он впервые узнал о том, что можно разговаривать мыслями. Линнар упорно, несмотря на недоверие и даже насмешки друзей, стремился узнать как можно больше. И он добился своего: он был одним из немногих, кого всерьез учили осанве – правда, постоянно предупреждая, что в бою полагаться на осанве нельзя, ибо немногие владеют им достаточно хорошо – но все же учили.

В свои 26 лет он был уже опытным воином, с навыками хорошего разведчика. Мечником он был, однако, не лучшим в отряде, полагаясь не столько на мастерство, сколько на свои, природные, умения. Собирался жениться, и девушка на примете была.

Но последний год был тяжелым – словно вырвавшееся из-под земли пламя опалило их всех, покрыв души саднящей ожоговой корочкой. Ему снились сны – надвигающееся войско эльфов, такое большое, что за ними не видно было горизонта. Он сам и его т'айро-ири в этих снах были не людьми, а Айа-Алххаи, Великими Зверями. Еще он видел встающее в полнеба ярко-огненное солнце, и в лучах его - черные силуэты своих товарищей с обнаженными мечами. «Солнце героев» - шепнул ему кто-то во сне имя Солнца.

Он знал – придет тот час, когда им не хватит человеческих умений и сил, чтобы защитить свой дом, и тогда они станут чем-то большим, чем просто люди, отдав за это свою жизнь, но сделав невозможное. И древнее солнце героев коснется их своими прощальными лучами.

Штрихи к портрету

…Ветреным вечером, в начале месяца ветров, вся большая семья собралась в доме, чтобы решить, отправлять ли старшего сына, достигшего двенадцати зим, на обучение в Твердыню Севера. Линнар уже знал – от матери – что решение будет в его пользу, но сидел взволнованный, ощущая себя как будто на колючей прошлогодней хвое, а не на лавке, покрытой шкурой; и тщательно старался не показать волнения, а то какой же из него взрослый.. Старшие не спеша обсуждали достоинства и недостатки мальчика. Наконец решение было принято, его стали поздравлять и напутствовать, а три сестренки, влетев в дом с дружным визгом, повисли на шее; правда потом, сообразив о разлуке, так же дружно всплакнули…

…

- Парень, ты как меч держишь? Это тебе не палка! – с этими словами воин рубанул мечом снизу, метя по ногам, Линнар отпрыгнул, но следующий удар, горизонтальный, с подвывертом, неожиданно обрушился на меч, и юноша не смог удержать его в руке. Он отскочил на два шага назад, одновременно выхватывая последнее оставшееся у него оружие – костяной нож, прочный, но не слишком острый. Со стороны воинов, наблюдавших за учебным поединком, послышались смешки. Но Линнару было не до них, его противник с ухмылкой пошел в атаку и юноше оставалось только уклоняться от ударов, пару раз самые опасные он сблокировал ножом – разумеется, это задерживало удар не более чем на миг; вскоре он совершенно вымотался и мечтал только о том, чтобы все закончилось, уже неважно как – пусть смеются.

Эрг опустил меч, кивнул, подтверждая, что поединок закончен.

- А Рыси не лыком шиты! – громко сказал он, обращаясь к молодым воинам, - Видели, что нужно делать, если у противника оружие длиннее вашего на…, - он запнулся, махнул рукой, - в общем, длиннее.

Линнар ушам не верил – его что, еще и похвалили?!

- Меч подними! – уже сурово бросил ему наставник. – И до вечера упражняйся, кисть разрабатывай.

…Сердце Фиркааэль (Фирка), говорящей –с-драконами…

«А что стало с Драконом потом, когда он спас людей от тумана, несущего смерть»? «Спи, маленькая, это просто сказка…»

Мало кто знал, что история Элдхэнна не закончилась в Войну стихий. Думали – у них просто одно имя, мало ли, совпало, бывает.

…Девочка вздохнула, но послушалась. Говоривший – высокий мужчина с черными волосами и эльфийскими чертами лица вышел из комнаты. Для нее все это должно было оставаться сказкой. Он надеялся, она станет близка к Эллери, к которым всегда стремилось его сердце, и никогда не узнает разрушительного безумства мига, когда тело изменяется, подчиняясь духу. Девочке шел восьмой год – семь лет прошло с тех пор, как он принес ее в Аст Ахэ. И в эту ночь ей снова снился огонь. Огонь и дракон, дракон и огонь.

Темный дар ее матери - Видящей был велик, и она была уважаема среди своего племени невозжелавших Амана. Их племя подвергали гонениям и люди - за чуждость, и другим эльфам они были противны, как темное дикое племя якшавшееся со Злом и его детищами.
Их осталось совсем мало и мало рождалось детей, и все реже в них явно и сильно давал о себе знать дар, принесенный вместе с кровью той, что пришла из Тьмы и назвала себя эльфом Тьмы – Эллери Ахэ.
Но дух Дракона разжег угли и родилось дитя, первое и последнее дитя Видящей. Мать не успела даровать даже имя и не успело племя отпраздновать рождение дитя – земли Эндоре не всегда бывают милосердны. Он успел, чудом успел – уже – не встать плечом к плечу, только - подхватить малышку из разомкнувшихся рук. Он отказался от мести – тогда, когда сделал выбор: вставать на след тех, кто недавно покинул вырезанное ими селение, или спасать новорожденную – везти ее на Север, к своему старому другу и учителю.
Росло и училось дитя в Твердыне, не ведая до поры о своем происхождении, был у девушки дар, о котором она узнала, будучи на пороге отчаяния, ибо каждую ночь ей снились сны об убитых и чей дух сломлен и просили они о кровной мести, и во снах были кровь и огонь, полет и Дракон.
Говорили ей, что редко рождаются люди с таким даром, и дар этот и счастье и проклятье, ибо управлять им еще сложнее, чем биением своего сердца.
Учитель дал ей имя Фиркааэль – восходившее, вопреки традиции, к квенийским корням – в память о нандор, кровь которых передалась ей от матери, а местные звали Фирка, и более всех понимал ее Гортхауэр, ибо знал, как тяжело управлять своей другой оборотной стороной, был он предводителем оборотней-волколаков. Когда девочка вступила в пору совершеннолетия, стало ясно: природа не наделила ее обликом, который она могла бы унаследовать от смешения эльфийских кровей – эллери и нандор: облик ее не говорил ни о мощи, ни о великой красоте; но дух ее горел белым огнем, волосы развевались, будто всегда на ветру, а в глазах была свобода и скрытая печаль и мудрость.
Навыки давались ей разные, но не была она мастером ни в каком из них, была тяга и к знанию и к военному делу, но сила была в другом, что предстояло еще понять, обуздать и осмыслить.

…Высокого мужчины, которого она помнила с детства, уже несколько лет не было рядом – очередное странствие все не могло привести его к дому. Однажды, разбирая архивы библиотеки, она обнаружила пожелтевший от времени свиток… «…Сказка…» - звучал в голове голос мужчины из детства. «Кровь и Дракон…», - в задумчивости прошептала она, дочитав до конца.

Приложение

История Элдхэнна, записанная в год 46 от основания Твердыни, летописцем Хонарном из рода Сов.

"В ночь последней луны...

...они были закованы в сталь и черненое серебро, аспидными были крылья их.(о драконах воздуха)

...«Под моим крылом-
тот мир, которого не станет -
Истает дымкой осеннего рассвета» (От Элдхэнна)

«Под солнцем его чешуя казалась почти черной. Странно, ночью она всегда была серебрянной в лучах луны...»

...позже люди назовут его Анколагоном Черным.

«Была долина – Лаан Гэлломе и горы вокруг – и небо, которое открывалось мне». Маленький дракон нередко приходил к эллери, они звали его Элдхэнн, ему нравилось быть среди них, и еще – была девочка, которой он позволял гладить себя за ушами. И было небо – второй его дом, в котором он учился летать, совершенствуясь, постигая, понемногу взрослея.

Когда мир стал иным – он чувствовал это в потоках силы, стремящейся с запада, он рванулся навстречу ей – уже чувствуя гибельное, но не зная, что это, пытаясь понять – и может быть, остановить. Армия Валинора спускалась в Эндоре... Молодого дракона отшвырнуло в сторону – ему хватило ума не лезть в самую гущу. Выровняв полет он сделал круг, осматривая флаг, ища место, где ряды не настолько плотны. Он знал, что Тано Мелькор или его первый ученик не могли не почувствовать их приход, и решил сделать то, от чего было бы больше всего пользы. Затаившись в облачности, он выждал момент, и резко спикировав, вырвал одного из майар из рядов, одним движением сломал ему шею и бросил тело вниз. Сознание – феа, которое за миг до этого билось рядом с ним, погасло. Он задохнулся от накатившего ужаса - звери, которых он убивал для еды, умирали, но этого чудовищно болезненного – не было. Лишь миг он позволил ужасу от содеянного захватить себя. Взмах крыльев, поворот – и тело автоматически уходит от нацеленного удара. Спикировать резко вниз – и на максимальном ускорении выйдя из мертвой петли, ударив снизу, вырвать еще одного из сияющего воинства... Еще, и еще – существа в сияющих доспехах отмахивались от него – по возвращении всех ждало продолжение вечного бессмертия, но тварь Моргота заслуживала смерти. Крыло, до предела напряженное от пируетов, чуть дрогнуло – и клинок достал своей цели, подрубив сухожилье. Ему еще хватило сил подняться на вираж, но довести до конца атаку он не смог, просто направил полет в ряды, и схватив пастью, очередного воина, почувствовал прожигающую все тело вспышку. Замедляя здоровым крылом падение, он нырнул в восходящий поток – и еще видел, как воинство спустилось в долину. До последнего момента он был в сознании, пока, проламываясь через густые ветви, не упал посреди чащобы. Он не умер – просто тело вошло в состояние анабиоза, потихоньку, капля за каплей, восстанавливая себя. Удар сердца – в несколько часов, вздох – раз в несколько суток. Воздушный поток отнес его достаточно далеко, сломанные ветви прикрыли тело, в котором почти не чувствовалось жизни, - и стая Ороме не нашла его.

Десятилетие сменяли года... Век дракона долог, и силы почти бесконечны, но чтобы исцелить плоть, нужно было время, много времени... Истлели древесные ветви, обсдианово-черную чешую покрыли мшистые разводы, а по весне на одеяле из прелых листьев появлялись цветы – самые ранние, зеленью полянки и пестрыми капельками лепестков призывая вслед за собой первые прогалины. Под ним было тепло, и чуть чаще, внутренняя дрож проходила по изгибам холма. И случилось, что на поляну вышли эльфы – синдар, - их небольшой группы, отбившейся во время перехода в Благословенные земли, и после скитаний, осевшие в лесах неподолеку. В удивлении остановились они: под древней, в два обхвата сосной, мерно колебался, то поднимаясь, то опадая, живой полог, проросший мелкими цветами и остролистной, нежно – зеленой невысокой травой. Одна элде – тонкая и беззащитная, если б не блестящие веселые глаза, с пляшущими в глубине искорками – подбежала, и покрепче ухватившись за траву у подножья – то ли холма – то ли.. - поди его разбери – дернула. Слежавшийся пласт тяжело, но поддался – она потянула сильнее...З а годы он пророс, сплелся корнями с землей... Когда эльфы, д

Луинитинвэ, знаменосец Куруфинвэ Атаринкэ Феанариона. Отчет с игры "Лейтиан-2008". Часть первая.

Тхайрет — Tue, 21 Apr 2009 11:43:08 GMT

Предыстория.

.. Мы вошли в город, и сияющие стены, поющие фонтаны и цветущие сады приняли нас , окутали мерцающей дымкой другого мира..Мы шли по улицам, по теплому золотистому песку, по гладким камням мостовой..Мы были не отсюда – в разрубленных доспехах, перевязаные и грязные, на измученных конях, да и кони были лишь у немногих. Мы были тенями, пришедшими из кошмарного сна, где ,увязая в грязи, отплевываясь от падающего на голову дождя, оступаясь на мокрых скалах, ты бредешь, уже не сознавая цели пути, и ободраные пальцы цепляются за поцарапанное мечами древко. Где клинок вылетает по сигналу из ножен, и ты рубишься, уже не сознавая, кто рядом, каким –то шестым чувством различая под слоем грязи своих и чужих, помня лишь одно – пальцы разжать нельзя...

Мы вышли на дворцовую площадь, и ветер сделал попытку отбросить прилипшие ко лбу волосы. Ветер пел, он полоскал знамена над высокими ступенями, а на знаменах играло солнце...И вместе с ветром запели трубы. Мы ли были выходцами кошмара – или этот город был плодом несбыточной нашей мечты? Проснешься – и пение труб сменится воем ветра в щелях меж скал.И уж точно из сна была тоненькая фигурка на крыльце меж знамен – лазурный блеск платья и темный плащ летящих по ветру волос...

С остатков прожженного полотнища осыпались на плечи пепел и кусочки обугленной ткани. Я стоял и смотрел сквозь туман, застилавший глаза, туда,на крыльцо, понимая уже – это зрелище будет жить в моей памяти вечно. А девушка вдруг раскинула руки и небесной птицей слетела вниз по ступеням...и прозвучало имя...

Отчет Тинвэ, знаменосца лорда Куруфинвэ Атаринкэ Феанариона.

Ее звали Эльорэ Сариэль – полунолдэ, полутэлери, внучка Олвэ и двоюродная сестра Финдарато, бард Нарготронда. Я давно отвык обманывать себя . И не так уж трудно было признаться себе в том, что жизнь без чего –то становиться невозможной...

Альквалондэ стояло меж нами. Меж нами горели корабли и скалился Вздыбленный Лед. Несмотря ни на что, я осмелился бы искать встречи. Но это было - не все...Потому что были чуть слышные шаги, вплетавшиеся в звук работы резца в мастерской, веселые песни - и глаза, полные тоски...печальные песни – и глаза, полные пылающим светом безумного, безнадежного счастья - счастья только видеть. И потаенная гордость под тенью пушистых ресниц в высоком зале Совета...и имя в безмолвном движении губ.

Я видел , и не было смысла в словах и действиях. Когда судьба была милостива к тем, кто бросил ей вызов? Эльдар любят лишь один раз. И бесконечно прекрасным и горьким было мое счастье , снова – счастье только видеть.

Сбор на Военный Совет никого особенно не удивил. Дожидаясь появления государя, мы с Тьелперинкваром и Нассэ тихо строили предположения о том, что могло быть причиной сбора.

Финарато явился в сопровождении Эдрахиля к началу Совета.Я невольно подобрался при появлении государя Нарготронда – и тотчас же осадил себя. Это чувство подавить по –прежнему не получалось..Пока перед Финарато разворачивали карту, я искоса наблюдал за ним и в который раз пытался понять, что же именно раздражает меня настолько в этом аккуратном, изящном и благородном правителе. Эта ли самая аккуратность во всех мелочах? Или спокойный взгляд серых глаз, лучащихся светлым взглядом того, чья совесть чиста? Или отрешенность этого взгляда, свойственная настоящему художнику и Мастеру?..А быть может, стоило уже перестать искать себе оправдания и смириться с тем, что причина на самом деле совсем в другом?..

Военный Совет принес тревожные вести – за рекой разведчики видели непривычно большой отряд орков. В связи с этим – новое перераспределение и усиление дозоров...

Наблюдая за тем, как летают над картой руки государя и лордов,я с тоской думал о том, что работа снова окажется неоконченной. Несколько лет жизни здесь позволили мне возобновить творчество, но и приучили бросать его по первому же сигналу. А на днях мне принесли действительно интересную вещь....Видимо, ей придется дожидаться меня еще долго.

По окончании Совета я отправился готовить лорду квенилас, со мной за компанию увязался совсем еще юный оруженосец Тьелкормо – Суулаир. Мальчишка не упускал случая подразнить меня, видимо и сейчас искал повод именно для этого. С переменным успехом парируя иронические выпады этого создания, я выполнял просьбу лорда, размышляя, что без Суулаира жизнь казалась бы гораздо более скучной.Все –таки весело жить, когда каждый твой шаг подвергается тщательнейшей оценке и критике...

Тем не менее нашими общими с ним усилиями квенилас был –таки сделан. Оставив лордов, я направился было в мастерскую, но стоило мне достать пресловутую брошь из шкатулки и начать разбирать инструменты, как меня снова вызвали. Оказалось, меня включили в первый дозор по новому расписанию. Ладно, подумал я, закрывая мастерскую, ..закон подлости – он и в Валимаре закон подлости...

Во всем есть свои хорошие стороны. Как выяснилось, в одном дозоре со мною оказался Тьелперинквар. Хоть мы и были ровесниками, в нем пылал столь яркий талант военачальника и Мастера, что я восхищался им как старшим товарищем. Наши мастерские были рядом, хотя его всегда больше занимали камни. Да и годы совместных трудов во время Осады, разведки и стычки едва ли можно было забыть...

Кроме нас, в дозоре оказался еще Эдрахил и лучник из нарготрондцев. Учитывая мой лук, лучников у нас было уже два..

Тьелперинквар и Эдрахил патрулировали, мы же оставались на стационарной заставе. Лорд Тьелкормо в свое время отбил у дружины Феанариони охоту разговаривать на посту раз и навсегда – мы почти и не разговаривали. Но пара фраз об Аглоне, Хитлуме и государе Фингоне, у которого нам обоим случалось бывать, невольно сблизили меня с местным воином.

В какой –то момент мы заметили нарготрондских разведчиков,что были недавно посланы по следам отряда орков, упомянутого на Совете. Они поведали нам, что видели Дориатского менестреля, Даэрона. Менестреля мы тоже видели, но он не приближался к границе, так что мы решили не обращать на него внимания. Разведчики же узнали, что он разыскивает принцессу Лютиен, которая, по слухам, куда –то пропала. Более того, пограничники Дориата просили нас сообщить , если мы заметим принцессу, и всячески помогать ей. Подивившись столь странным новостям с Дориатской стороны, мы дождались смены и вернулись в город, куда еще раньше ушли разведчики.

По возвращении я встретил лорда Тьелкормо и рассказал ему сии странные новости –над ними можно было лишь посмеяться..Мало того, что Владыка Синголло потерял где –то горячо любимую дочь, так он еще и снизошел до просьбы к нам содействовать в ее обнаружении...Это было несколько необычно. Уже уходя , я столкнулся на пороге с Эльорэ – девушка слышала конец разговора и начала спорить с Тьелкормо о том, что за поиски пропавшей дочери Тингола несем ответственность и мы тоже. Спорить об этом с лордом было бессмысленно – я понимал, что он вежливо осадит ее, и , честно говоря, был с ним абсолютно согласен. Ну не наше это дело следить за поддаными Элу...Поэтому я просто полюбовался несколько мгновений яростно спорящей леди из дверного проема и отправился к себе. Дорогой были предприняты попытки по извлечению собственного сердца из пяток, куда оно дисциплинированно провалилось при появлении сестры Финарато – с этой особенностью собственного организма я за годы жизни здесь уже свыкся вполне себе сносно..

Мастерская на сей раз пользовалась нездоровой популярностью – видимо потому, что работала чересчур редко. Стоило мне начать работу, как на меня снизошла стайка дев, пришедших поглядеть украшения. Имя одной из них я, в итоге, все же запомнил – может быть потому, что не видел ее раньше, а может быть, потому, что имя было очень красиво – Фаэлегрин. Подбирая им поделки ,исходя из их стиля одежды и внешности, я с головой ушел в процесс – ведь бесконечно важно, чтобы украшение соответствовало владелице , подчеркивая ее собственную красоту. Наконец, девушки выбрали то, что их интересовало – и я решил отдарить их за оказанное моему творчеству внимание, не взяв платы за изделия. В конце концов, мне теперь удавалось позволить себе иногда такое – материала хватало, а обмен товарами с Эдайн и наугрим, имевший место во времена осады в Химринге и на Аглоне, здесь был гораздо менее обширным...Как раз в это время появился лорд Куруфинвэ – иронично окинув взглядом дев, вежливо попросил разрешения пройти и скрылся в недрах мастерской. Я поднялся, приветствуя его, девы поспешили откланяться. Я же окинул взглядом образовавшийся беспорядок и начал было извиняться за него перед лордом, но Куруфинвэ было явно не до того. Потому я просто собрал инструменты и вышел.

Для осуществления нового замысла мне необходимо было наведаться в сад, поглядеть живые цветы, возможно – сделать эскизы. Проходя мимо одного из домов, я вновь наткнулся на леди Эльорэ. В который раз проводил собственное сердце по пяточному адресу, нашел в себе силы поднять голову...и острая, ярко – отчетливая злость заставила стиснуть зубы. Девушка сидела рядом с Лаэтдиром,начальником нарготрондской разведки, и он держал ее руки в своих. Они о чем –то мило беседовали...Приказ лордов всячески избегать конфликтов с населением города по сей день оставался в силе, да и я уже отточил умение загонять собственные эмоции поглубже. Потому просто отвернулся и последовал в прежнем направлении. В голове билась мысль: глупости, она любит Инглора...Я невольно усмехнулся – вот уж не думал, что буду себя когда –нибудь этим фактом утешать....

В садах я отыскал садовника Халатирно, оторвав его от разговоров с его дядюшкой. Высказал свою просьбу и удостоился ну очень подозрительного взгляда. Было ощущение, что создание пытается прикинуть, что именно я могу в его саду разрушить, и выходило видимо, что все. В конце концов Халатирно согласился –таки показать мне какие –то из своих цветов, при этом он сидел рядом и ловил взглядом каждое мое движение...настроение от этого ощутимо портилось. Конечно, причин считать нас ходячим бедствием хватает, и искать не надо....Осмотрев растения, я спросил его мнение по поводу одного из изделий, где был использован цветочный орнамент. Халатирно задумался, ответил – и я понял, что он действительно знает, что говорит. Его идея понравилась мне, мы еще какое –то время говорили об этом...потом, слово за слово, разговор перешел на то, что наши ремесла во время войны становятся ненужными и на них почти не остается времени.Общение, казалось, попало в некую спокойную калею. Задумавшись, я зацепил пальцами несколько травинок и выдернул их из земли – и тотчас же последовал яростный вопль ученика Йаванны: « Не надо рвать траву!!!»...Природное упрямство требовало выхода – я методично выбрал под его горящим взглядом сухой стебелек и откоментировал совершенно спокойно: « Хорошо, я буду рвать сухую траву» - и ехидно улыбнулся. Поругаться окончательно нам не дали чисто случайно- горн пропел сигнал тревоги, пришлось резвой рысью бежать назад. С границы примчался гонец – на сменивший нас дозор было совершено нападение орочьего отряда. В отправленное подкрепление я не вошел, потому остался дожидаться, пока привезут раненых. И раненых привезли....

В дозоре меня сменял Суулаир. Я оставил ему свой лук – чтобы в дозоре был лучник. И надеялся, что лук ему пригодится.

Мальчик успел выстрелить лишь два раза. И сейчас лежал неподвижно на носилках, закрыв глаза..повязка на животе промокала кровью. Но он не стонал.Я последовал за ним в палаты исцеления, где целитель из нашей дружины Элькеллумэ перевязал рану – она оказалась менее серьезной, чем можно было ожидать, внутренние органы повреждены не были.

Я сидел над Суулаиром и вспоминал, как это чудо впервые появилось на Аглоне. Родилось, подросло и начало донимать всех тем, что обязательно добьется того, чтобы попасть оруженосцем к Тьелкормо...и попало. Попало на мою голову...В силу своего вечно веселого характера Суулаир считал меня непроходимым занудой и скучным типом. И ловил всякую возможность мне о том напомнить. Так что со временем его вечные подшучивания накрепко вошли в мою жизнь...

Ему нельзя было пить, и я лишь прикладывал к его губам мокрую ткань. Неожиданно остро резанул страх, что его может не стать – казалось бы, пора уже было привыкнуть терять своих...На другом конце палат перевязывали Нассэ, раненного в грудь...досталось сегодня нашей дружине.

Мальчик открыл глаза и его взгляд сфокусировался на мне. А следующим номером последовало ехидное замечание: - « Что , ждешь , когда я тебя покину? Не дождешься...» - я усмехнулся и , покачав головой , посоветовал ему помолчать. В это мгновение ко мне подбежал молодой лисенок, которого недавно кто –то подобрал в лесу раненым и по доброте душевной принес мне. Я хорошо умел находить общий язык с животными – вот и лисенок быстро перестал бояться и разгуливал теперь по дворцу...Повинуясь внезапному порыву, я посадил звереныша на одеяло рядом с оруженосцем . Лисенок ткнулся носом в мгновенно ставшее детским лицо....

Когда Суулаир заснул, уткнувшись в лисячью шерсть, я поднялся и поймал кого –то из дружины, попросив посидеть с раненым вместо себя. Выходя из палат, я встретил лорда Тьелкормо, который шел мне навстречу в сопровождении некой завернутой в плащ девы. Не имея привычки разглядывать дев лорда Тьелкормо, я проследовал мимо, на ходу уловив фразу лорда о том, что он занят. Пожав плечами, я вышел во двор и снова на несколько мгновений утратил способность дышать. Эльорэ стояла у ворот, беседуя с юной нарготрондской лучницей. Солнце весело играло бликами на повязаной в темных волосах ленте...На несколько секунд я остановился, любуясь ею, завороженный быстрым , летящим движением тонких рук и меняющимся каждое мгновение выражением задумчивого лица. Даже сейчас, в простом разговоре, это походило на танец...Я совершил ошибку. Эльорэ почувствовала взгляд и обернулась через плечо– гибкое, очаровательное в своей незавершенности движение..Быстрый вопрос: « Вам от меня что –то нужно?» застал совершенно врасплох, я мгновенно растерял все свое достоинство и , чувствуя, как вспыхивают скулы, глухо бросил: « Нет, ничего, простите..», после чего поспешно отошел в сторону. Девушки даже не обратили на это внимания – они снова беспечно беседовали между собой. А я стоял за углом и отчаянно сдерживал желание побольнее постучать лбом об стену – ну можно ли было сотворить что –либо менее умное, чем то, что я сотворил?!....о Эру...Хорошо было только то, что она, кажется, не посчитала событие важным...

На крыльце появился Тьелкормо и приказал послать за Куруфинвэ, который нес в это время дозор. Возрадовавшись появившемуся занятию, я со всех ног поспешил на границу самостоятельно, отыскал там лорда и передал ему просьбу его брата. Куруфинвэ уехал, а я остался в дозоре вместо него. На сей раз повезло оказаться в одном дозоре с Халатирно – но садовник благоразумно сделал вид, что крайне занят делом, слившись с деревом. Я посчитал это верным решением и поступил так же, слившись с пнем. На соседнем пне подобно большому лохматому грибу маячила в отдалении фигура Гвиндора....

Сменившись , я вернулся в город и обнаружил, что он гудит, как растревоженный муравейник – Финарато собирал всеобщий Совет по неизвестной причине. В этом муравейнике я обнаружил лишь один островок спокойствия – моего лорда. Резко выделяться на общем фоне всегда было его любимым занятием – сейчас он безмятежно валялся в саду на траве,покусывая травинку и разговаривая с одуряюще прекрасной женщиной, сидевшей рядом с ним. Эта женщина была Эльорэ...

Количество положительных эмоций за день переполнило допустимую чашу. Я махнул на все рукой и побрел в палаты исцеления проведать Суулаира. В собственные покои меня не пустил Хуан, оберегавший некие Келегормовы тайны – идея переодеться к совету в парадную форму погибла на корню. А Суулаир встретился мне уже в корридоре, бредущий на собственных ногах с лисенком под мышкой – и , взглянув на его ехидную рожицу, я осознал, что все хорошее еще только начинается...

Отчет с игры "Лейтиан - 2008". Автор - Эльта

Тхайрет — Tue, 21 Apr 2009 11:31:59 GMT

Итак, феанариони попали в плен на Тол-ин-Гаурхот, Финрод получил письмо, в котором говорилось, что Саурон отпустит Куруфинве и Тъелкормо, если Финарато "будет гостем на Острове".

...Я бесцельно бродил по коридору, не в самом лучшем настроении. Безнадежность последних дней; досада на самого себя, отчаянные попытки найти хоть какой-то выход... Меня никто не упрекал, но с самого момента, когда я очнулся в палате Исцеления, я чувствовал вину. Перед кем? - не знаю... иррациональное горькое чувство не требовало обоснований, оно просто было. Как шрам от раны. Впрочем, от любой проигранной битвы остаются такие шрамы - незаметные, но больно саднящие душу...
Я увидел государя Финрода, поклонился ему, старательно пряча взгляд - смотреть ему в глаза мне было тоже мучительно стыдно. Каково же было мое удивление, когда государь легко коснулся моего плеча: "Иди за мной". Я почувствовал, что происходит что-то не совсем обычное.
...Мы уходили тайно, под покровом ночи, в самый глухой час. Знал ли еще кто-то в Нарготронде о решении Финарато? Вероятно, знали. Но на всем пути к воротам нам не попалось ни одной живой души. Кроме Даэрона. Менестрель ждал нас, стоя в тени у ворот и присоединился к нам без единого слова...

Финрод, Эдрахил и мой дядюшка обсуждали, что делать, когда мы придем на остров. Я не встревал - мне нечего было предложить. Даэрон тоже; мы шли молча, рядом... Это молчание сближало сильнее, чем многочасовые разговоры. Я корил себя за когда-то сказанные неделикатные слова. Хотелось попросить прощения. Однако мне казалось, что просить прощения сейчас означало бы лишний раз намекать на то, что мы идем по дороге, ведущей в Мандос. Получилась бы очередная бестактность. Я молчал, а в измученном душевными страданиями взгляде Даэрона иногда мелькала грустная теплая усмешка...

Мы остановились в некотором отдалении от крепости, теперь выглядевшей угрюмо-зловещей. Финрод подошел к мосту, перекинутому через крепостной ров. До нас долетали лишь обрывки фраз. Финрод положил меч на землю и медленно пошел по мосту. Ворота растворились, чтобы через миг снова захлопнуться за ним...

..Дальше мы стояли довольно долго на дороге, несколько деролясь и пытаясь сообразить по жизни, что же нам делать дальше. Было холодно и неуютно. Подходили глюки, в том числе Тинве и Суулаир, на которых я зашипел, как разозленный еж: "Вас тут нет!" Потом появилась Итиллин, и я долго не мог понять - она пришла глюком или догнала нас по игре? Зная ее, я склонен был предположить второе...
Калитка распахнулась, и из нее быстрым шагом вышло нечто. Я не сразу узнал Саурона; остальные, видимо, тоже были в недоумении: Саурон это или мастер ТБ? - особенно сбивал с толку серебряный венец в волосах, в свете фонарей казавшийся белым.
- Вы что, видите на мне белый хайратник? - бросила Гвай, уже почти пройдя мимо нас. Еще секунда ступора, чтобы сообразить, что игра продолжается..

..Даэрон опомнился первым, с невероятной для раненого скоростью бросился к врагу, выхватывая меч:
- Стой!
Менестрель вызвал Саурона на поединок. Такие вызовы не отклоняют даже служащие Тьме; и Саурон принял его, однако меча не обнажил. Даэрон застыл в напряженной позе: он так легко мог сейчас ударить, одним движением покончив с самым безжалостным из прислужников Врага. Но - это против чести. Может быть, кто-то потом, прочитав в хронике о событиях этой ночи (если, конечно будет кому о них рассказать), спросит: Почему вы не использовали свое кратковременное преимущество? Может быть... Осуждайте, если хотите; что касается нас, то никому не пришло в голову даже вынуть меч из ножен - после того, как прозвучали слова вызова.
- Я не дерусь с безоружными, - хрипло, словно выплевывая слова в лицо врагу, сказал Даэрон.
- Разве твое оружие - меч? - Гортхауэр отвел чуть в сторону стальное лезвие.
Даэрон кивнул, словно и не ожидал ничего другого.

Древнее заклятье тебя спасет,
Яркий звездный свет в темноте зажжет;
Если ты в пути, и прекрасна цель, -
"А Элберет Гилтониэль..."

Если ты силен и отважен сам,
Можешь ты довериться чудесам
Выручат они средь чужих земель,
"О менель-палан дириэль"

Если нет злодейства в душе твоей,
Если ты спешишь выручать друзей,
Если гневом сердце твое зажглось,
"Лэ нэллон си дин'гурутос"

Честен кто и доблестен - лишь того
Выручит эльфийское волшебство,
Чтобы, что назначено - все сбылось:
"А тиро нин, Фануилос!"

А Элберет Гилтониэль,
О менель-палан дириэль,
Лэ нэллон си дин'гурутос,
А тиро нин, Фануилос!

Простые слова зажигали огонь надежды в сердцах. Простые - а кто сказал, что заклятие должно быть составлено из слов, понимание которых доступных лишь мудрым? Заклятие окружало нас светлым покровом, - кружевом из пройденных дорог, серебристых звезд и золотых ветвей, поющей стали мечей, надежных рук друзей, звенящих струн арфы, - все то, что мы любили в своей жизни, все то, чему отдавали свои сердца, было сейчас с нами, и делало нас сильнее...

Что же ответит на это враг?

Все кончается, мой друг,
разрывают кольца рук
свитые в тугую плеть
боль и сказка свет и смерть.

Просто, чтобы каждый знал,
что всему, что он искал,
скоро тлеть углем в золе,
скоро гнить в сырой земле.

Заклятие было сильным. Особенно страшило то, что ритмичные строки пробирались в сознание исподтишка, мягко и незаметно парализуя волю. Темное пламя, обманчивое тепло... завораживающее медленно и неотвратимо.

Не грусти, не плачь, не бойся.
это просто проблеск солнца
в темных путах наших снов,
в ржавчине оков.

Все кончается, мой друг,
это наш последний круг.
не ищи судьбы своей
в бледных призраках вещей.

Смерть не казалась страшной. Заклятие заставляло почти желать смерти, как ласкового сна без проблеска, темного провала - успокоение, забвение, небытие...
Рядом коротко, резко вздохнул Эдрахил. В сознании прозвучала мысль-осанве: "Держитесь!"

Всё, к чему вела нас страсть,
скоро все должно упасть,
и за этот острый край
выходи - гостей встречай.

Это просто лунный свет,
никакой защиты нет,
в сердце - пламенный рубец,

это ваш конец... -

тихо, почти шепотом закончил Саурон, с бледной улыбкой подавшись к Даэрону.
Менестрель встряхнул головой - как будто на него темная магия не произвела совершенно никакого впечатления, и начал песню в ответ.

Еще одно темное заклятие - но мне кажется или прислужник Врага утратил уверенность в своих силах? Хотелось надеяться на это. Хотя не исключено, что он, напротив, настолько уверен в победе, что может позволить себе играть с противником, как кошка с мышкой... или же приберегать самые сильные заклятия напоследок. Как бы то ни было, вторая песня Гортхауэра уже не так застилала глаза и туманила душу.

У нас появилась некоторая надежда - я понял это несколько мгновений спустя, когда высоко и чисто зазвенел голос Даэрона. Я отстраненно подумал, что никто из живущих не слышал еще такой песни... Почему самые прекрасные моменты в жизни случаются тогда, когда тревога почти не оставляет в сердце места для восхищения красотой?.. Эта песня была действительно лучшим из того, что мне доводилось слышать; и слова ее, и голос менестреля - все было исполнено того вдохновения, которое дает силы совершить невозможное...

Прочь облака летят,
В небе - жемчужный блеск,
И серебром дождя
Щедро нас дарит лес.
Сеткой хрустальных струн
Ветви переплетены.
Кажется, мир так юн,
Что не узнал войны.

Там, где проходим мы,
Сколько хватает взгляд,
Реки грозой промыв,
Тонет в ночи земля.
Мокрым речным песком,
Словно по облакам,
Через весь мир пешком
Держим мы путь в закат.

Моря янтарный дым,
Огненный небосвод...
Наши легли следы
С края земли - вперед.
И в небесах разлит
Этой дороги свет -
Лаурелина лист,
Тельпериона ветвь.

Были мы или нет -
Припомнить мудрено.
Песня - единый след
Наш на груди земной.
Мокрым речным песком,
Словно по облакам,
Через весь мир пешком
Держим мы путь в закат.

Гортхауэр отступил на шаг со странной досадливой усмешкой.
- Что ж, менестрель... От тебя на земле останется только песня - как ты и хотел... - в резком голосе почудилась тень уважения.
Прислужнику Врага действительно нечего было ответить. Он пытался сохранить лицо, но победа Даэрона была очевидна.
Менестрель стоял очень прямо, видно было, что песня отняла у него все остатки сил, но его лицо светилось невероятно ясным и чистым светом.
- Взять их!!! - крикнул Саурон, разворачиваясь и направляясь к своей крепости.
Мы сомкнули строй и обнажили мечи. Мы почти наверняка должны были умереть - но главный бой был уже выигран, и перед величием победы Даэрона мысль о смерти казалась просто никчемной...

Я не знаю, что стало с нашим отрядом, остался ли жив кто-нибудь. Я не знаю о дальнейшей судьбе Даэрона. Потому что через две минуты мы стояли под реальным обстрелом плечом к плечу с недавними врагами. На Тол-ин-Гаурхот звенели стекла, разлетаясь под ударами булыжников. Еще через пять минут, услышав приказ кого-то из ТБ, кто взял на себя руководство обороной: "уходите!", я бросился в Нарготронд разыскивать своих друзей. А через полчаса мы в бешеном темпе складывали оружие на чердаке...

У нашей истории открытый конец. Но так или иначе - мы победили. Разве не так

Бавибкибил. Отчет с игры "Жены верные и неверные"-2008

Тхайрет — Sat, 11 Apr 2009 18:42:52 GMT

Я была фрейлиной королевы по имени Бавибкибил, у которой было двое дочерей - Нулихиль, младшая, 17 лет, и Бавиббатан - старшая.Бавибкибил получила воспитание в столице, полностью придерживалась принятых там взглядов. Дочерей она в свое время отдала на воспитание своей тетушке из Верных, в поместье которой они и воспитывались. Но когда девушки выросли, Бавибкибил забрала их в столицу, чтобы вывозить в свет и подобрать им достойных женихов.К Бавиббатан вскоре посватался капитан Золотой стражи Нардуадун, а Нулихиль так и не смогла принять, в силу своего воспитания, обычаев Арминалет, не выдержала законов света и под предлогом болезни тетушки вернулась к ней, в Ромэнну. Бавибкибил попросила у королевы разрешения отправиться за ней и выехала в Ромэнну.Это было предысторией к игре.

..Для чего я ехала в Ромэнну? С одной стороны, необходимо было вернуть непокорную Нулихиль в столицу, чтобы избежать нежелательных сплетен о том, что моя дочь меня ни во что не ставит и вообще придерживается подозрительных взглядов. Кроме того, ее просто необходимо пристроить ко двору...Но была и другая причина. Я не питала ложных надежд , что смогу быстро найти общий язык с дочерьми, которые меня в целом -то и не знали толком. Да и не считала это необходимым - главное, чтобы им нашлось место, они были пристроены и я могла спокойно находиться при Ее Величестве и дальше. Но несмотря ни на что меня неожиданно больно задело то, что младшая дочь не пожелала оценить всего, что я делала ради ее благополучия.. По приезде в Ромэнну я была встречена тетушкой моей, Бэльхибильнитиль, которая в весьма недвусмысленных выражениях дала мне понять, что Нулихиль останется с ней. Тем не менее я не покинула ее дома и настояла на разговоре с дочерью. В итоге этого разговора дочь обещала подумать. Но в этот момент меня нагнало письмо, в котором сестра моя Сафтанбавибэль уведомляла меня о трагической гибели своего супруга и собственной глубокой скорби. Я сообщила об этом тетушке и Нулихиль, после чего мы все втроем приехали в столицу. Я надеялась, что мне удастся удержать там дочь тем или иным способом. Тетушка по приезде начала было утешать Сафтанбавибэль, когда объявили о том, что королевским указом жители Ромэнны призываются в Столицу. В чем была причина собрания, затруднюсь вспомнить - я была излишне озабочена делами семейными. Но несмотря на все мои усилия, по окончании приема Нулихиль и тетушка вместе вернулись в Ромэнну. Огорченная этим, я стала искать иной способ привлечь Нулихиль в Арменалет. Мудрая сестра моя указала мне на то, что девица скорее приедет, если ей понравится кто -то из молодых людей, живущих в столице. Я поискала и заметила молодого библиотекаря, господина Долгухо. Из провинциалов, он тем не менее, казался очень востребованным при дворе и был постоянно занят делами, к библиотеке имевшими крайне косвенное отношение. Что это за дела, я не знала, однако решила, что кандидатура вполне подходящая. Мы разговорились с ним, мне удалось выяснить, что он собирает некоторе сведения, дополнения к которым он мог бы найти, пообщавшись с жителями Ромэнны. Господин Долгухо просил меня указать ему в Ромэнне тех, с кем ему следовало б побеседовать в первую очередь. Естественно, я указала сперва тетушку свою Бэльхибильнитиль, а затем и свою дочь, намекнув на то, что девушка излишне скромна , но недурно было бы поспособствовать ее появлению в столице, где она в силу своей скромности не пожелала остаться. Господин Долгухо обещал поразмыслить над этим. Спустя некоторое время вышел новый указ Его Величества - о начале строительства грандиохного флота. В указе говорилось, что он будет предназначен для того, чтобы завоевать некие земли на западе. Это показалось нам с сестрой странным, но у меня не было достаточно времени размышлять о таких вещах. Дела семейные по -прежнему привлекали внимание.Госпожа Бэльхибильнитиль была, видимо, столь поражена новостями, что с нею случился удар, и она умерла. Необходимо было выяснить подробности ее завещания, чем я и занялась. Кроме того, жених моей дочери господин Нардуадун всегда отличался дурным характером, и не будь он столь завидной партией, я бы задумалась, стоит ли соглашаться с его предложением.В последнее время он оказался настолько занят службой, что совсем перестал видеться с Бавиббатан. Это беспокоило меня, я говорила об этом с его матерью госпожой Ломи и самой Бавиббатан. Господин Долгухо отыскал меня и сообщил, что он готов выехать в Ромэнну.Более того, он обещал мне, что моя дочь прибудет в Столицу, но просил ответить услугой на услугу. Разумеется, долг вежливости требовал, чтобы я согласилась. Долгухо начал говорить со мною о господине Зигуре. Сей уважаемый всеми господин все ближе становился королю последнее время, но некоторые из придворных не замечали этой тенденции и вели себя несколько неосмотрительно. Долгухо говорил, что господин Зигур искренне сожалеет о недоразумениях. Господин Долгухо, как выяснилось, знал господина Зигура еще во времена пребывания того в Умбаре, и просил меня в разговорах со знакомыми чаще упоминать имя Зигура и отзываться о нем как можно более лестно, а так же приложить некоторые усилия, чтобы подобное лестное мнение передалось как можно большему числу народа. Это было понятно.Что же - господин Зигур обретал при дворе все больший вес - вероятно, приблизиться к нему было полезным шагом. Господин Долгухо так же предложил мне некое средство, которое помогло бы мне убедить в своей правоте даже тех, кто не был бы со мной согласен. Я приняла сей дар и обещала докладывать о результатах господину Долгухо.

Беседа с госпожой Зингиль показала мне, что мое новое занятие весьма многотрудно и длительно. Поэтому я решила, что результата нужно добиваться иначе. Я побеседовала с придворным менестрелем, госпожой Фазрахиль. В беседе я упомянула о музыкальных талантах господина Зигура таким образом, что госпожа Фазрахиль обещала сложить о них песню и исполнить ее на приеме при всех, кто там будет находиться.Я тотчас же написала господину Долгухо. Он был доволен результатом и отбыл в Ромэнну. В Арменалете творились страшные дела - постоянно находили каких -то предателей, кого -то убивали. Меня это не слишком беспокоило до тех пор, пока не был ранен господин Нардуадун. Но это ранение составило угрозу замужеству моей старшей дочери, поэтому я решила осведомиться о его здоровье. Но мало что удалось выяснить, кроме того, что он жив и моя дочь находится с ним. В это время в столице появилась Нулихиль - господин Долгухо сдержал слово. Увидев, что в билиотеке постоянно находится кто -то из Золотой стражи, я предложила дочери отправиться туда, надеясь, что она завяжет еще какие -нибудь знакомства. Не прошло и часа, как , войдя в библиотеку с кем -то из придворных дам, я увидела дочь лежащей без сознания на полу. В ее руке был зажат листок бумаги - но, прочитав его, я не смогла понять смысла написанных там слов, кроме того лишь, что ничего хорошего в них не было. Целительница сообщила, что в письме присутствует некая магия, которая могла поразить любого , кто коснулся бы письма, и в данном случае это оказалась моя дочь. Теперь, если не помочь, она должна была медленно угасать до тех пор, пока не погибла бы. Только теперь я поняла, насколько дорога была мне эта взбалмошная девочка, которой я совершенно была не нужна. Я даже не ожидала от себя такого...Я бросилась за помощью в госпоже Инзиль.. Последнее время она проявила сильный магический дар, я надеялась, что она сможет помочь.
"Да, я могу помочь," - сказала она. - " Но я оказываю помощь Силой, данной мне господином Зигуром. Чтобы принять ее, ваша дочь должна придерживаться тех же убеждений, что и вы. Дети - это испытание, госпожа Бавибкибил. Это - ваше испытание." - "Что будет, если она не сможет принять мои убеждения?" - спросила я. " Ее воспитание было иным.." - " Если она не примет ваши взгляды, я не смогу излечить ее" - был ответ. - " Хорошо, госпожа Инзиль, я сумею убедить ее." Я вышла от воспитанницы королевы, едва видя дорогу перед собой. Несмотря ни на что, я невольно прониклась уважением к тому, как твердо защищала свою точку зрения моя дочь, и понимала, что разговор нам с ней предстоит крайне трудный... Нулихиль не согласилась со мной. Твердила без конца, что не может доверять тому, кого не знает...забыв обо всем, я просила ее снова и снова принять доверие Зигуру хотя бы как вероятность. " Дочь моя, пойми, ведь только так возможно будет излечить тебя, спасти..."
Что знает о смерти 17- летняя девочка? Ничего. Нулихиль не желала слушать меня. Тогда господин Долгухо напомнил мне, что я могу убеждать людей против их желания. Нулихиль могла остаться при своих убеждениях - и умереть. Позабыть их - и остаться живой. Я, не задумываясь, выбрала второе... Когда ее глаза глянули на меня с непривычной покорностью, болью и непонятной тревогой сдавило сердце. Но теперь она была со мной, в городе, и была жива и здорова...и больше не хотела уезжать...я заставила себя верить, что все в порядке. Так оно, в общем -то и было... Я снова обеспокоилась отсутствием господина Нардуадуна и Бавиббатан. В выяснениях информации о них прошел почти весь прием у Ее Величества. Я успела лишь посмотреть турнир менестрелей.. Приезжая девушка из Роменны и придворная менестрель пели по очереди. Была исполнена обещанная баллада в честь Зигура - Долгухо, сидевший на противоположной стороне стола от меня, довольно улыбался. Девушка из Роменны ничем не уступала , хотя песни ее были, пожалуй, излишне печальными для дворца.
Прием шел своим чередом, казалось, все вернулось на круги своя. Нулихиль стояла рядом со мной... И когда зазвучал под сводами зала незнакомый язык, я не сразу очнулась , не сразу осознала, что это значит. И словно в тумане увидела, как летит на пол выбитая кем -то лютня, вскакивают придворные... За песню на запрещенном языке наказание не последовать не могло. По приказу короля стражники двинулись к нарушительнице. И в последнее оставшееся мгновение между ними встала моя дочь.Нулихиль. Я и думать о ней позабыла за всеми этими событиями.Только сейчас вспомнила - в Роменне они с этой девушкой были подругами...Я бросилась к ним. Стражники попытались отодвинуть ее. Свалка, короткая борьба - я рвалась к ним сквозь толпу, но не могла уже успеть...наконец добралась. И увидела, как стражник ошеломленно глядит на свой клинок. Нулихиль лежала на полу - неподвижно. Тонкая шея была открыта, и кровь из раны на горле заливала камень...
Госпожа Инзиль рядом. Не словами - жестом мольбы протягиваю к ней руки. - ведь ты же можешь!..последними звуками на пороге беспамятства - слова:" Это - не случайность. Это - возмездие. Слуга господина Зигура не может действовать противно его воле..."
...Она лежала передо мной, моя девочка.Больше не было крови, и юное лицо было отрешенным , спокойным и чистым. Скоро придут за телом,нельзя оставлять здесь долго - покои королевы...
..Это я убила тебя. Не будь меня, ты вовсе не поехала бы в столицу...Кто мог предполагать такую судьбу? Кто мог предположить письмо с его странной магией? Твои убеждения оказались сильнее. Сильнее моих новых способностей, сильнее угрозы гибели...Сильнее всего. Это я загнала тебя в угол, не оставив ничего, кроме смерти..
Может ли желать добра тот, кто за глупое проявление дружеских чувств карает - вот так? может ли такой человек желать добра и процветания Йозайану? Кому мы служим?...
Сестра моя что -то еще говорила мне - я не слышала, не чувствовала, не понимала. Значит,теперь я знаю, каков господин мой. И служу ему...А что же? моя дочь - мертва. Слово - дано. Что мне терять еще? Что еще есть у меня?Пусть все остается..Даже отступись я - сама себя не прощу.
Я повернулась к Сафтанбавибэль. " Я приняла решение, сестра. Меня больше не интересует, почему господин Зигур поступает так, а не иначе. Его воля над нами и я готова выполнять ее."
Оставалось лишь одно дело. Я испросила у ее Величества разрешения поехать в Роменну, куда, как предполагали, отправились господин Нурдуадун и Бавиббатан. Я застала лишь старшую дочь. Известие о гибели Нулихиль уже достигла Роменны , хотя и без подробностей. Известие о том, что господин Нардуадун отныне является мужем Бавиббатан, я приняла без удивления. Сквозь печаль дочери узнавать у нее что -либо было бесполезно, утешать - не для меня. Я с неожиданным спокойствием смотрела, как рвется последняя нить, что у меня еще оставалась.Я лишь взяла с нее слово никогда не возвращаться в столицу и избегать разговоров о господине Зигуре. Теперь, так или иначе, старшая дочь была в безопасности. Нить не за чем было сохранять, да и лгать не хотелось. Я разорвала ее сама, уже уходя:"Тебе нужно знать, Бавиббатан - в гибели твоей сестры виновата не случайность, и не чья -то воля, а я." Дожидаться ее реакции я не стала.
Отныне жизнь едва ли имела смысл. Хрупкая девочка в корридоре...я вспомнила, что когда -то прочила ее себе в горничные. Мне было все равно. Она, бледнея от смущения или чего -то еще, неловко объясняла мне, что не может принять предложения...я чуть не рассмеялась ей в лицо: неужели это может быть важно?..
По возвращении в Арменалет я доложила Ее величеству о том, что смогла узнать. Это было немного, да и новости не слишком опередили события.Господин Нардуадун вернулся, один. Не знаю, за что его хотели арестовать..за минуту до этого он вонзил меч в горло господина Долгухо. Я не удивилась. Не огорчилась и не обрадовалась. Это было неважно...Все было неважно.
Инзиль сумела вернуть его с порога гибели - кажется для этого она воозвала к Тому, кто был когда -то господином самого Зигура...это тоже было неважно. И то, что Долгухо так же вернул убитого стражей Нардуадуна, и то, что спустя несколько минут оба были мертвы...И армия ,грузившаяся на корабли, и выход Короля...Смысла жизни не было больше, как не было и самой жизни. Пожалуй, погибший Нардуадун сейчас был живее меня...мы все - горстка оставшихся во дворце придворных дам - молча сидели у пустого стола, и молчал менестрель, гасли по одной свечи, и лишь гроза рокотала за окнами. И когда поднялась выше дврорцовых крыш огромная, черно - зеленая стена воды, я тоже не удивилась. Она неслась на нас в невероятном, невозможном молчании - и молчания этого не нарушили испуганные крики дам рядом со мной. Они боялись. Они хотели жить. А я - увидела выход. Незачем ходить по земле тому, кто давно уже мертв. А под водой я едва ли смогу снова загнать кого -то туда, откуда нет выхода.
В последнее мгновение до того, как вылетели витражные стекла, я взглянула навстречу надвигавшейся волне - и улыбнулась.

Гвенниэль (Гимильхиль). Отчет с игры "Жены верные и неверные"-2008

Тхайрет — Sat, 11 Apr 2009 18:40:03 GMT

Была единственным ребенком в семье, поэтому росла избалованной; родители выполняли все прихоти девочки. В детстве быстро обнаружились способности к музыке и живописи – однако для того, чтобы в полной мере развить таланты, девочке не хватало упорства, а ее родителям - настойчивости. Сталкиваясь с трудностями, она предпочитала не преодолевать их, а отложить «на потом», в итоге вовсе ничего не делать. Все же у нее неплохой вкус, помимо живописи и музыки она разбирается в поэзии, литературе, умеет вышивать (опять-таки под настроение).
С 20 лет является горничной Миринор, жены Анариона.
Верная по воспитанию, однако убеждения нельзя назвать твердыми. Философию она всегда считала чересчур скучным занятием, чтобы вникать в ее тонкости Поскольку всю жизнь жила в Роменне, мечтает побывать в столице. В манере одеваться иногда подражает столичному стилю, хотя и без вычурности. Гвенниэль, всегда любила балы и танцы; и сильно страдала от редкости последних в тихой и по ее мнению, скучной Роменне. Ближайшая подруга, Бавиббатан, уехала в столицу, и Гвенниэль совсем впала в хандру. Молодые люди, появлявшиеся в доме князей Андуниэ, казались ей скучными занудами либо самоуверенными ловеласами. Она писала письма Бавиббатан, жалуясь на скуку и требуя подробных описаний балов и приемов в столице. Подруга, однако, отвечала редко, а пышные описания, которые так любила Гвенниэль, проскальзывали в письмах еще реже.
Близкие подруги – Бавиббатан, ее сестра Нулихиль, и Фириэль, воспитанница Элендиля. Последней она сильно завидует: ее положению в доме, тому, что ее берут с собой на приемы в столицу, куда ей вход закрыт, ее музыкальным талантам. Поэтому отношению у девушек дружеские, но Гвенниэль редко упустит возможность «подколоть» Фириэль...

А вот дальше началась игра. И судьба персонажа повернулась совершенно не туда, куда планировалось.

...Но все меняется. И для Гвенниэль поворотным пунктом в судьбе стала встреча с незнакомцем из Арминалета, который однажды появился в доме князей Андуниэ, принятый как свой, ибо происходил из немногих Верных, живущих в столице… В первый раз девушка даже не рискнула подойти к нему и заговорить, хотя до того робостью по отношению к противоположному полу не отличалась.
Спокойное течение жизни все больше нарушалось. Даже тихая Роменна не могла остаться в стороне.

...Раненый стражник, обвиненный в измене, ворвавшийся в дом в окровавленной одежде, с отрубленной кистью… Дома были только Гвенниэль и Нулихиль, они как могли перевязали раны. Человек просил о помощи и в то же время уговаривал их выдать его страже: "Откуда вы знаете, что я не предатель? Лучше бы вам выкинуть меня отсюда".
Лордов Андуниэ иногда приглашали во дворец в Арминалет. Вернувшись, они рассказывали об атмосфере подозрительности, которая царит во дворце, о пренебрежительном отношении людей Короля к Верным, о казнях, свидетелями которых их заставляют быть.
Однажды госпожа Миринор вернулась из столицы в полуобморочном состоянии: ее недавно родившегося сына забрали на воспитание во дворец. Несчастная мать бросалась королеве в ноги, умоляя оставить ей ребенка, но все просьбы ни к чему не привели.
Казалось, привычный мир рушится. Ощущение тревоги стало постоянным фоном, на котором все чаще приходилось задумываться о собственной судьбе. По-прежнему хотелось попасть в столицу, тем более это был единственный шанс увидеть незнакомца, по-прежнему занимавшего все мысли Гвенниэль. Но "Арминалет" и "опасность" уже стали синонимами…
Она все же почти решилась и написала Бавиббатан письмо, спрашивая, можно ли ей приехать в столицу погостить… Но отправить письмо она не успела: подруга приехала сама. Бавиббатан находилась в полной прострации, с трудом объяснила, что ее жених ранен и сверх того находится под подозрением в том, что он убил своего прежнего начальника, чтобы занять его место. Желая уберечь невесту, он отправил ее в Роменну.
Вскоре вслед за ней приехала Ломи (мать жениха Бавиббатан), которой передали на воспитание сына Миринор. Под прикрытием поездки к морю она привезла ребенка в Роменну. Но после этого вернуться в столицу Ломи естественно, не могла. Вместе с Ломи приехал ее муж, которого за какую-то провинность слуги Зигура лишили зрения.

Еще шаги на лестнице. И в дом буквально втаскивают раненого Нардуадуна, которого сопровождает тот самый незнакомец. Пока перевязывают Нардуадуна, Гвенниэль вцепляется в локоть подруги: "Кто это? Как его зовут?" - "Это старший брат Нардуадуна, Арунзагар". Арунзагар… теперь она хоть знает имя возлюбленного… Бывшего капитана стражи перевязали, Арунзагар выходит из комнаты, где лежит брат… Напряженное измученное лицо. Он подсаживается к отцу, берет того за руку. Гвенниэль, едва дыша, стоит рядом. Впервые она остро ощутила, что все, чем она жила до этого, по сути, не нужно в жизни. Да, она умеет поддерживать ни к чему не обязывающую светсткую беседу, умеет играть на лютне и петь – но к чему это все сейчас? Она даже не знает, о чем заговорить… К ее счастью, Арунзагар попросил еще бинтов: перевязать глаза отцу. Девушка помчалась выполнять просьбу, пока она искала бинт, успела немного успокоиться. Вернувшись, она даже набралась смелости предложить обоим мужчинам по бокалу вина.

...Все семейство вскоре покинуло дом. Куда они уехали, никто, кроме князей Андуниэ, не знал. Вероятно, Ломи с двумя детьми: ребенком Миринор и ее собственным младшим сыном спрятали где-то в Роменне или поблизости. Роменна вообще потихоньку превращалась в укрытие для тех, кого в столице считали преступниками. Немного оправившийся Нардуадун скрывался на верфи.
Гвенниэль металась, не находя себе места. Она уже понимала, что вскоре всем Верным придется покинуть Остров. Но как же Арунзагар? Она корила себя, что так и не поговорила с ним. Может быть, это всего лишь мимолетное увлечение, которое без следа рассеяется бы при более близком знакомстве, и она забудет его, и спокойно сможет жить дальше… А если нет? Перед глазами был пример подруги. Кем бы ни был Нардуадун, его любовь к Бавиббатан была очевидна; и вообще эта ситуация так напоминала рыцарские романы, которые Гвенниэль во множестве читала когда-то (сейчас она не то что читать не могла – у нее даже лютня валилась из рук). А ведь Арунзагар – его брат…и если они похожи… Что же делать? – возвращались мысли к привычному кругу.
В эти дни Гвенниэль, Бавиббатан и Нулихиль почти постоянно были вместе и как могли, поддерживали друг друга. Однажды Гвенниэль увидела, что лорд Анарион разговаривает в зале с человеком из людей Короля. Этот господин, Долгухо, не раз уже бывал в доме; когда-то он ухаживал за Нулихиль; не принимать человека Короля было опасно, доверять ему – тем более. Однако Долгухо был по крайней мере достаточно приятным и остроумным собеседником; некоторым приятельницам Гвенниэль он даже нравился. Ее первое впечатление о нем тоже было благоприятным, хотя чисто внешне Долгухо был, что называется, не в ее вкусе, и она его всерьез не воспринимала. Сейчас же почему-то при взгляде на него нехорошее предчувствие сжало ее сердце; если бы она могла, она бы бросилась к Анариону со словами: "Мой лорд, осторожнее!" Господин Долгухо как раз спрашивал про Нулихиль. Анарион, обернувшись и заметив Гвенниэль, попросил ее позвать Нулихиль в залу.
Девушка поднялась в комнату сестер. Нулихиль совершенно не хотела говорить с Долгухо, который вероятно, приехал уговаривать ее вернуться к матери. "Скажи, что я больна" - "Хорошо". Но столичный господин был настойчив. Это уже совсем насторожило Гвенниэль. Нулихиль быстро прибежала в комнату после разговора, она была бледна и словно не в себе. На расспросы она отвечала: "все хорошо", мысли же ее казалось, блуждали где-то далеко.
Кто-то вскользь заметил через пару дней, что Долгухо – из слуг Зигура, и владеет черной магией. Гвенниэль, гордая своей проницательностью, заметила: "Он мне сразу не понравился" - и наслаждалась явным замешательством Фириэль, которой Долгухо когда-то был симпатичен. Но тут же вспомнила происшествие с Нулихиль и встревожилась еще больше.

Чтобы немного отвлечься от грустных мыслей, Гвенниэль пошла работать на верфи. Женским рукам на верфях тоже находилось применение: шить паруса, готовить еду для уставших работников.
Тяжелая работа, почти постоянный сильный ветер, крики чаек над морем… Она падала вечером без сил и забывалась тяжелым сном без сновидений. Страшным впечатлением осталось в памяти безумие Нардуадуна, вдруг осознавшего, кому он служил все эти годы. Молодой человек рвался в столицу, желая отомстить Зигуру за себя и всех тех, кого он убивал по приказу своего господина. Нардуадун пытался бежать с верфи, к счастью для всех, это вовремя заметили. Четыре человека с трудом удерживали его… Когда понял, что его не отпустят – рухнул на палубу, закрыв лицо руками… безумная тоска в глазах, обведенных черными кругами - "Вы не понимаете" - повторял он, раскачиваясь из стороны в сторону...

...Однажды Гвенниэль за какой-то надобностью вернулась в город. Все семейство Андуниэ, кроме госпожи Миринор и Менелель, было в столице на приеме. Фириэль тоже была с ними. Раньше Гвенниэль непременно позавидовала бы ей, но сейчас это все казалось такой суетой…
Стук копыт у ворот, скрип створок. Менелель и Гвенниэль побежали встречать…Что стряслась беда, они поняли сразу – достаточно было взглянуть на лицо Элендиля.
Фириэль – арестована… За что? – она пела на приеме на квениа… Нулихиль пыталась помешать страже, ее тоже забрали…
Гвенниэль, не дослушав, бросилась на верфь, к Бавиббатан. Они стали обсуждать, как помочь арестованным. "Я поеду в столицу, попытаюсь хоть-что-нибудь узнать!" - "Я не позволю тебе рисковать" - отвечала Бавиббатан. Гвенниэль в отчаянии поделилась с подругой тем, что она хранила как тайну: "Мне все равно надо попасть в столицу, мне непременно нужно увидеть одного человека." Они стали придумывать, как бы это организовать, но…
…Фириэль на следующий день привезли стражники. Они ворвались в дом в полном вооружении; Элендил и Анарион обнажили мечи – но вошедшие отрывисто бросили: "Спрячьте ее! А если не хотите попасть в храм – спрячьте и нас!" Новый капитан Золотых, бывший умбарский пират, которому было велено казнить девушку, не пожелал выполнять приказ, противный его совести. Фириэль рассказала, что Нулихиль мертва – наткнулась горлом на меч, когда ее пытались схватить.
Несколько раз в дом Андуниэ приходили люди Короля, искали Фириэль, спрашивали про Нардуадуна. Но никаких следов их присутствия в доме они обнаружить не могли, а обыскать огромную верфь было совершенно нереально.
Выезд из Роменны для Верных был закрыт. Гвенниэль чувствовала себя так, словно попала в капкан.

...Тем временем корабли были достроены. Слова Элендиля в тот день на причале: "Я благодарю вас, жители Роменны!". Впервые слово Верные стало для Гвенниэль не просто словом, обозначающим тех, кто не принял новые нуменорские порядки. "Мы – Верные!" – отныне это можно было говорить с гордостью; ведь это сопричастность к своему народу, единому и во время мира и в годы бедствий. Девушки с гордостью переглядываются: мы тоже в стороне не стояли, эти паруса сшиты нашими руками. Тепло заливает сердца, солнечными бликами по лицам – радость. Они обнимаются, позабыв о различиях в положении: Менелель, дочь Анариона, Гвенниэль, горничная ее матери, и воспитанница опальных библиотекарей, еще совсем ребенок, Аданель…

Неожиданно в Роменну приехала мать Бавиббатан. Гвенниэль вспомнила о письме, в котором госпожа Бавибкибил приглашала ее занять место горничной. Нужно было давать ответ. Ехать в столицу навсегда она не собиралась, но может быть, Бавибкибил возьмет ее с собой на несколько дней – Гвенниэль хватило бы этого времени, чтобы разыскать Арунзагара, если он в Арминалете.

...Ледяные глаза высокородной леди. Маска, за которой спрятана боль – боль матери, потерявшей дочь – и Гвенниэль это понимает. Но она видит и еще что-то, чему не может дать названия. Какая-то беспощадность, и страшнее всего, что проистекает она не от ненависти… бесстрастная уверенность в своей правоте. Может быть, именно это когда-то насторожило ее в господине Долгухо… но ей не до того, чтобы вспоминать и сравнивать.
«Я предлагаю вам место фрейлины. Моя дочь умерла, Бавиббатан не вернется во дворец, поэтому королева велела мне подыскать ей замену. Подумайте, девушка, такой шанс бывает один раз» Молчание. Гвенниэль опускает глаза. Высказать свою просьбу – просто взять ее в столицу на несколько дней – она не смеет. Откуда-то она знает, что этого делать нельзя. Внутренний голос: такие люди – какие?- не выполняют просьб просто так. Если ехать – значит, принимать предложение этой женщины с ледяными глазами и становиться фрейлиной королевы. А как же Бавиббатан? Ее муж тяжело болен, ей нужна помощь… Я ведь совсем не знаю Арунзагара… А здесь друзья, и я им нужна…
Очень тихо: "Простите, я не могу принять ваше предложение."

…в своей комнате она села, бездумно крутя в руках веер. Посидела некоторое время, глядя на закат над морем. Сняла все украшения, кроме нитки жемчуга в волосах, сложила их в сундучок из темного дерева: "больше не понадобятся…"

Две недели Гвенниэль провела в нервной горячке. Она не помнила, что было в это время. Кажется, она просила лекаря никому не говорить о ее болезни – боялась, что Бавиббатан узнает и примчится за ней ухаживать. У подруги и так полно проблем.

...Темная ночь, свет фонарей… "Жители Роменны!" - все собрались на площади. Гвенниэль с трудом отличает явь от бреда, но старается идти сама. Ей уже все равно. Они покидают Остров, и она никогда не увидит Арунзагара. Все поднимаются на корабль. Впереди идет Элендил, и она смотрит только на лорда, как за последнюю надежду цепляясь за слово: верность. Верность дому князей Андуниэ, которым всю жизнь служил ее отец. Верность своему народу, так сплотившемуся в последнее время. "Мы – Верные"… Блики на темной воде, и где-то далеко идет гроза… порывы ветра все сильнее, уже начинается буря, ураган рвет паруса. Корабль отчаливает, с трудом прокладывая себе путь через бушующие волны.
Нуменора больше нет.
Волны швыряют корабль, как щепку. Гвенниэль почти ползком добирается до борта, цепляется за перекладину, чтобы устоять на ногах. Там, где был остров – плещется море, и холодное огненное зарево встает над волнами.
Нуменора больше нет.
Вот и все.
Арминалета тоже нет. И нет никого из тех, кто жил в столице. Она почти рада своему полубредовому состоянию: вероятно, она осознает, что Арунзагар погиб, но это будет позже. Не сейчас.
В этой беспросветности ее вдруг охватывает странный покой: раз все кончено, уже нечего бояться; надо просто выполнять свой долг перед теми, кому я еще нужна.
Гвенниэль поднимает глаза. Передние корабли идут почти рядом. Только темно-синие волны с белыми пенистыми гребнями разделяют два борта.

На соседнем корабле, прямо напротив нее, точно так же опираясь о перила, стоит Арунзагар…

PS: вскоре Арунзагар сделал Гвенниэль предложение... А по прибытии на материк они поженились.